Она хорошо рисовала, чертила, знала расчеты конструкций и за три года стала главным инженером проекта. Но пути инженерии неисповедимы. Новожилова всерьез увлеклась физической химией — петрографией строительных материалов. Особенно ее заинтересовали шлаки металлургической и химической промышленности, вермикулит — природный материал.

Началось это увлечение с того, что, когда Новожиловой поручили спроектировать шлакоперерабатывающие установки для металлургического завода, она, дотошно изучив литературу о шлаках, увидела, что вопросов, неясностей здесь много больше, чем ответов. Она облазила десятки ближних и дальних шлаковых отвалов и влюбились в шлаки так, как влюбляются в камни Урала. У новых ее знакомцев оказались голубые, рубиновые, зеленые, серые с прожилками, лазоревые пятна. Новожилова стала собирать коллекцию шлаков, шлифовать их, и — они заиграли всеми цветами радуги.

Надо было изучить характер и способности шлаков, а для этого Лиля настояла на переходе в лабораторию физико-химических исследований НИИ.

Что за чушь — называть шлаки отходами производства. Шлак не каждого «впустит к себе в душу». А чтобы заиграл всеми гранями, его надо подержать в теплых руках и отполировать. Лиля даже сочинила гимн шлаковиков и мурлыкала его на мотив «Гаудеамуса»:

В лаборатории свой климат, свои рифы, айсберги и пена. Самые любимые часы Лили здесь — утренние, когда еще никого нет и можно сосредоточиться, уйти в глубь мысли, заняться расшифровкой рентгенограмм образцов, обработкой петрографических данных, анализов. К девяти появлялись сороки и начинали трещать: кто у кого был в гостях, какой новый материал купила, что приготовила, в чем провинился муж и как набедокурили дети. Говорили все сразу, и никто никого не слушал. Но все же обычно выделялся голос Романовой. Эта востроглазая, с крутым, выпуклым лбом, изрядно располневшая, хотя и молодая женщина вела рассказы, энергично жестикулируя, сообщала о каком-то теноре («туша в макинтоше»), которому она сделала комплимент, а он немедля «рухнул» и теперь все время липнет к ней, «хоть свисти милиционера». Но, вообще-то, ухажеры ей нужны, «как брачное свидетельство курице». Романова требовала, чтобы сослуживцы называли ее только Райкой — без никаких ласкательных и уменьшительных прибавлений! — и сердилась, если это странное требование не выполнялось.

Другая лаборантка, Санечка Полубоярова — каштановые с рыжеватинкой волосы, фигурка мандолиной, — с наивным бесстыдством посвящала в свои самые интимные дела. Муж старше ее на двадцать два года. Санечка заискивала перед ним, если он был даже несправедлив.

— Но вчера утром, — говорила она, — я посмотрела на него незатуманенным взором: широкие до колен трусы, жилистые тонкие ножки в волосах — и я вдруг решила: хватит, буду изменять!

— Мало же тебе надо для этого!

— Да уж сколько надо, — парировала Санечка, кукольно вскинув ресницы.

«Собственно, они неплохие женщины, — не однажды думала Новожилова об этих сороках, — и уж, во всяком случае, добрее и мягче меня».

Все же, по возможности деликатно, выдворяла она болтушек для завершения трепа в «аналитику». Недовольно побурчав, они гуськом отправлялись туда, понимая, что мешают ей работать.

После обеденного перерыва Лиля продолжала работать на поляризационном или на металлографическом микроскопах, изучала текстуры образцов, формы кристаллов, их взаиморасположение.

Решение стать шлаковиком и даже поступить в аспирантуру пришло к Новожиловой не сразу. Но, придя, укрепилось прочно, и Лиля написала реферат «Шлак как сырье для производства строительных материалов».

Аспирантура была новой, уникальной, и после сдачи — экзаменов Новожилову прикрепили к лаборатории Московского института новых стройматериалов.