Мне бы хотелось разузнать про его родителей, про их семьи. Неужели никто не разыскивал его? Хотя я же сам просматривал сводки за прошлые года, и там не было ни единого намека на пропавшего эльфийского ребенка. С другой стороны, всем известна закрытость эльфийского сообщества и их нежелание выносить какую-либо информацию вовне, так что вполне возможно, что они не стали заявлять в полицию и пытались вести поиски своими силами.

Затем я вспомнил про тех бледных испуганных детишек, которых видел днем. Особенно запомнилась семилетняя Зоя в красивом розовом платье, со светлыми кудряшками на лбу и ее мать, худая, модно одетая женщина с туго стянутым пучком волос на затылке. Я сначала даже не понял, как они попали в список неблагополучных семей. Да, неполная семья из двух человек: мама и дочь, но судя по обстановке в квартире, мама хорошо зарабатывает: дорогая мебель из дерева и кожи, много техники на кухне, детская комната отделана на совесть и с привлечением дизайнеров.

Но послушал их разговоры с Аллой, и картинка обрисовалась. Судя по всему, у мамы было весьма безрадостное детство: отец-алкоголик, мать, горбящаяся за копейки, и над девочкой издевались в классе из-за бедности, неказистой внешности и забитого характера. Потом она выросла, смогла найти работу, закончить университет и начала неплохо зарабатывать. И попыталась компенсировать себе все, что ей недодали: покупала дорогую одежду, ездила в другие страны, занялась квартирой, но забыла про свою искалеченную психику. И когда у нее появилась дочь, Зоя, она вдруг возненавидела ее. Покупала ей дорогие неудобные платья и злилась на Зою, что та не ценила их, обставила комнату игрушками и ругала дочь, что та не целует руки в благодарность. Ведь у мамы-то этого не было! И каждый день, каждую минуту мама твердила дочери, как та должна быть счастлива, ведь ее мама не пьет, зарабатывает, готовит вкусную еду. А потом начала бить. За не тот взгляд, за не такие слова, за лишнюю улыбку или слезы.

Зато в холодильнике йогурты. Зато на море два раза в год.

А Зоя дома ходила, как по струнке, боялась лишний раз слово сказать и перенесла этот страх в школу. Ее считали глупой и даже умственно отсталой, ведь она терялась, когда к ней обращалась учительница, краснела и заикалась у доски. Но школьный психолог при очередном тесте обратила внимание на состояние девочки, увидела синяки и позвонила в опеку.

Наш визит был вторым к ним, и за те полчаса, что мы провели в их квартире, девочка не сказала ни слова, лишь вздрагивала, когда слышала свое имя. А мама истерически визжала, говорила, что уволит ту дуру-психолога, что правительство совсем охамело, раз тратит время и налоги, собранные и на ее, между прочим, деньги, на такие хорошие семьи, как их, кричала, что Зоя — бестолковая, ленивая и совсем не ценит материнской заботы. Прошлась она и по моей расе, сказав, что только вот оборотней в ее доме не хватало, мол, пусть они ходят и алкашей отлавливают, раз больше мозгов ни на что не хватает, и где только была опека, когда она голодала целыми днями из-за того, что родители были в запое.

А я смотрел на Зою и очень хотел взять ее на руки, закрыть ей ушки, чтобы она не слышала воплей матери, покатать на пони, познакомить со своими братьями-хулиганами. И сказать ей, что она самая хорошая девочка на свете, не глупая и ленивая, а умная и добрая, и мама у нее тоже хорошая, просто ей об этом вовремя не сказали, поэтому она так злится.

И я прекрасно понимал, что ничего наш визит не изменит. Мама Зои переведет дочь в другую школу, научится бить, не оставляя следов, вырастит из нее глупое забитое существо и будет жаловаться на свою злосчастную судьбу. И это было неправильно. Совсем неправильно. И в рамках системы я ничего не мог с этим поделать.

Так, может, стоит выйти за рамки?

Возле университета меня уже ждали девушки. Настя нервно сжимала ладони, Крис мерила площадку перед входом широкими шагами и еле слышно ругалась.