Когда рядом деликатно прокашлялся Ульфрик, этот звук не привлек внимания молодой пары, и монаху пришлось бросить на дно челнока мешок с пожертвованиями, полученными на кухне замка. Гилфрей не отказывал в подаянии монастырю лишь потому, что так было принято у лордов, и его щедрость не простиралась дальше объедков, оставшихся от вчерашних трапез. Зато мешок был очень тяжел, и когда он свалился на дно челнока, утлое суденышко резко качнулось.

Одной рукой Гален инстинктивно прижал к себе Амисию покрепче (как будто это было возможно), а другой потянулся к настилу мостков, чтобы ухватиться за доску и выровнять челнок. Тут он увидел кромку коричневой рясы, находившуюся в точности на уровне его глаз, и перевел взгляд выше — на смущенное лицо монаха. Хотя ему показалось, что он уловил искру одобрительной улыбки, мелькнувшую в уголках губ святого отца, усиленно сохранявшего на лице самую постную мину, полной уверенности в этом у Галена не было.

— Вот и прекрасно, что вы вернулись. Как видите, течение сейчас снова направлено к берегу. По-моему, вам лучше взять этот челнок, а я доставлю девушку на берег в той лодке, которую она была вынуждена оставить.

Толковое предложение незнакомца было принято Ульфриком с немалым облегчением. Он опасался, что тяжесть мешка, вкупе с весом трех человек, отправит челнок на дно морское, прежде чем они успеют добраться до берега. Монах с удовольствием воздал должное благоразумию попутчика, хотя сцена, которую он прервал своим появлением, могла бы вызвать на сей счет кое-какие сомнения. Он-то полагал, что у юной особы, которую он видел только со спины, не в порядке не только прическа (от которой ничего не осталось после путешествия по волнам), но и нравственность; тем не менее он снизошел до того, что подал ей руку, дабы помочь перебраться с колен мужчины на мостки. И только тогда, когда она встала рядом с ним и он в первый раз взглянул ей в лицо, он понял, кто она такая.

Тут уж было не до размышлений о девичьих добродетелях. Любое дело, в котором замешана наследница, могло оказаться крайне опасным, и Ульфрик смекнул, что нужно уносить отсюда ноги, пока голова цела. В тот миг, когда Гален вышел из челнока, Ульфрик поспешил занять его место и торопливо заработал веслами.

Амисия, оцепенев, провожала взглядом монаха, который столь очевидно удирал, словно от погони. Неужели его, набожного человека, так возмутили ее поцелуи с Галеном, что он пожелал как можно скорее избавиться от их общества? Она сама устыдилась своих мыслей, и яркий румянец залил ее щеки, когда она представила, как выглядела эта сцена в глазах монаха. Каких-нибудь две недели тому назад ей тоже было ясно, что любая незамужняя женщина, которая по доброй воле садится на колени к мужчине и целует его — это просто блудница. А сейчас…

Словно прочитав мысли Амисии, Гален протянул руку и мягко коснулся ее плеча.

— Тебе нечего стыдиться. То, что мы сейчас делали, совершенно естественно для мужчины и женщины, которые скоро будут обвенчаны.

Амисия взглянула в серебристо-зеленые глаза, но не сумела выдержать их пронизывающий взгляд. То, что произошло сейчас, может быть, и простительно, но предыдущая ночь, когда она пришла к нему так бесстыдно…

— А в том, что случилось ночью, только моя вина. Да, у меня не хватило сил совладать с собой. Но я не жалею об этом и не хотел бы, чтобы об этом пожалела ты.

Его вина? Как же это могло быть его виной, когда она искала его с единственной целью — отдать ему свою невинность? Она не могла подобрать слова, чтобы объяснить ему это. Вероятно, он собирается жениться на ней только ради того, чтобы избавить ее от той участи, которой она страшилась, и принял это решение, движимый чувством вины за минувшую ночь.