— Мы подождем здесь, пока вы управитесь со своими делами в замке. К тому времени, когда вы соберете пожертвования и вернетесь сюда, течение наверняка переменит направление.

Сложив ладони под подбородком, монах молча кивнул в знак согласия и начал взбираться по шаткой деревянной лестнице медленно и осмотрительно, как было свойственно его натуре.

Как только монах отошел достаточно далеко, Амисия ухватилась за грубую коричневую рясу, надетую на Галена. Забыв о страхе и усталости — могло ли быть иначе, когда ее обнимали его горячие руки? — она улыбнулась ему, и лукавые искорки зажглись в ее глазах.

— Когда на тебе эта монашеская одежда, мне будет легче решиться на одно признание. Я должна кое в чем покаяться перед тобой, Гален.

У Галена словно камень с души свалился, когда он понял, о чем она собирается ему поведать. Тем не менее из опасения сделать что-нибудь такое, что заставит ее передумать, он постарался придать своему лицу самое бесстрастное выражение и лишь вопросительно поднял брови. Если Амисия откроет ему свое настоящее имя и положение, насколько проще будет ему сделать ответное признание! Еще раньше он решил, что не поведет девушку к венцу, пока между ними стоят нелепые секреты. Постоянное притворство было бы слишком тяжелым бременем для его правдивого сердца, да теперь и надобность таиться отпала, когда не только выяснилась цель его миссии, но и найден способ этой цели достигнуть! Он уже пообещал аббату Петеру убрать завалы лжи с пути, который должен привести его и Амисию к будущему счастью. Более того, он был уверен, что избавление от препятствия, которое казалось ему самым труднопреодолимым, поможет ему справиться и со всеми остальными.

Амисия почувствовала, как непроизвольно напряглись его руки, и испугалась, что за лицом, ставшим вдруг таким замкнутым, скрываются первые признаки сурового приговора; одна лишь мысль о такой возможности поколебала стену ее уверенности. Торопясь высказаться, прежде чем эта стена успеет рухнуть, она отважно выпалила:

— Я — не та, кем ты меня считаешь.

Боясь взглянуть ему в лицо, она решительно уперлась глазами в дубовый ствол, служивший сваей для тех мостков, у которых они стояли. Если она скажет ему, какая благородная кровь течет в ее жилах… Вдруг он — человек с таким высоким чувством чести — сочтет, что он ей не пара, и отошлет ее обратно? В следующее мгновение она вдруг подумала, как было бы замечательно, если бы она могла показаться ему в шелках и драгоценностях… да нет, в каком угодно виде, только бы не выглядеть таким жалким промокшим созданием, как сейчас.

Гален видел, что она приуныла, и поспешил вывести их разговор в светлое пространство честности, прежде чем она сможет отступить в защитный полумрак затянувшегося обмана.

— Не та? Ты в этом уверена?

Много лет он воспитывал в себе навык осторожности, но сейчас не стал прикидывать, разумно ли будет с его стороны первым признать ту действительность, которую Амисия боялась открыть. Какое это имело значение, если скоро они оба станут свободными!

— Я принимаю тебя за дочь барона Конэла и леди Сибиллы из замка Дунгельд.

Радость, которую Гален испытал от наполовину выигранного сражения, отчетливо прозвучала в его тоне, и Амисия вновь перевела на него взгляд и встретила такую ослепительную улыбку, что впору было тут же растаять. Убедившись, к великому своему облегчению, что Гален вовсе не потрясен истинным положением дел, Амисия поспешила договорить все до конца и даже не задумалась, откуда ему все известно и почему он так счастлив.

— Да, это так и есть, — признала она, цепляясь за его рясу в лихорадочной жажде излить душу. — Но умоляю тебя, поверь: мне противны все высокородные лорды, такие жадные и корыстные! Они только и думают, как бы урвать побольше, и для этого лгут, идут на клятвопреступление и вообще на любую подлость, лишь бы захватить то, чего они домогаются!

В душе Амисия понимала, что не все знатные господа такие уж законченные негодяи.