Потому ночью я залез в бар, вытащил коньяк, плеснул себе в чашку сие волшебное зелье, хлебнул, готовясь стать крутым и счастливым… О, какой же гадостью он мне показался! Но я стерпел, не заорал, донес драгоценную жидкость во рту до туалета и выплеснул в унитаз. А что не выпил, перелил обратно в бутылку. До сих пор осталось непонимание — как можно нахваливать такую гадость? Было мне тогда лет семь или восемь.

А когда дорос до того возраста, когда мог себе позволить дорогой алкоголь, армянские коньяки стали не те.

Ценник этого коньяка был… Н-да. 1828 р. Жаба внутри меня выкатила глаза и сказала: «Ква»! Почти двадцать штук на наши рубли! Треть моей нынешней официальной зарплаты.

И лишь потом дошло, что 1828 — год присоединения восточной Армении к Российской империи. А что, если Лев Витаутович убежденный трезвенник? И ему не будет удовольствия, и мне расходы немалые… Жаба сдавила горло и прошептала: «Правильно думаешь, обойдется твой Витаутович».

Но я мысленно отвесил ей оплеуху, все-таки подозвал продавщицу и купил единственную бутылку «Васпуракана». Уже в такси я изучил этикетку и понял, откуда такая цена: ограниченная партия в десять тысяч бутылок, и восемнадцать лет выдержки. Пожалуй, при таких тактико-технических характеристиках коньяк своих денег стоит. Видал я и вискарь говеннее, но дороже. По сути чудо, что коньяк попал ко мне — нечего ему делать в таком магазине.

В прошлый раз мы ехали к Ирине Тимуровне на запад, теперь путь лежал в обратную сторону. Перед съездом в поселок была маленькая заправка, таксист туда свернул, и я офигел. Издали она показалась мне просто странненькой, и теперь стало ясно почему: тут не было колонок в привычном понимании.

Шланги свешивались сверху, красные выпуклости, откуда они торчали, имели номера, и на панели же сверху была стоимость бензина: А-72 — 1 р, А-76 — 1,30; А-83 — 1,80. Обалдеть! Бензин по 20 рублей! А учитывая, что самый распространенный А-76, то по 13 р.! Местные автолюбители даже не подозревают, какие они счастливчики!

Странная конструкция породила массу вопросов: по две несущие колонны слева и справа, наверху выпуклый диск со шлангами. Зачем так извращаться?

Пока таксист бегал расплачиваться, я подумал и пришел к выводу, что заправка маленькая и узкая, если убрать привычные колонки, экономится место. С какой стороны ни располагался бы лючок у машины, можно не стоять в очереди и легко дотянуться до него шлангом. Кстати, с какой стороны лючок у местных автомобилей? Нужно будет присмотреться. Вроде в Союзе, который я помнил, они были и справа, и слева.

Залив полный бак, таксист уселся за руль, потер руки.

— Ну что, с богом?

К торпеде его авто, это был «запорожец-паркетник», как у Джабаровой, крепились всевозможные иконы, среди которых я узнал Богородицу и святого Николая.

— С богом, — выдохнул я, не понимая, к чему такая набожность.

Минут через пятнадцать, когда мы миновали обычный советский поселок с привычными глазу старыми частными домами, я понял, что это и есть тот самый Берлин: домики аккуратные двухэтажные, вдалеке виднелся шпиль церкви, явно не православной. Улочки такие узкие, что если кто оставит машину, другой не проехать.

Поселение было небольшим, мы проехали его на пару минут, обогнули невысокий холм и попали в реальность Бешеного Макса, только где наступила ядерная зима: накренившиеся заборы, собранные из железок, в том числе — остовов кроватей, кучи какой-то ветоши, присыпанные снегом.