— Не сейчас, Олежек, — спокойно произнес я. — Остынь. Он свое получит. Сегодня.

Я говорил так, будто каждое мое слово — ледяной гвоздь, вбиваемый в горячую голову Олега. И он остыл — видимо, стравил пар через дырочки в черепе, расправил плечи, ухмыльнулся.

Посмотрел мне в глаза невидящим взглядом, осклабился:

— Получит. — Глянул на Алексея. — Получит же?

— Как два пальца об асфальт, — нарочито бодро ответил тот. — Все, валим.

Борецкий исполнял великолепное презрение, на замечая ни Олега, ни Алексея, не говоря уже о молчавшем Витаутовиче и обо мне. А еще Юрий Борецкий больше всего на свете сейчас мечтал, чтобы мы убрались отсюда и шли своей дорогой. Желание накалялось и медленно трансформировалось в жгучую страсть накостылять хоть кому-нибудь, хотя бы например этому юному ментёнку… Да это же он обо мне! Бросил, хренов жиголо, на меня взгляд искоса, и определил в сотрудники милиции.

— Эй, Баря или как там тебя… — чуть развязно заговорил я. — Слышал, тебя одна дама бросила за то, что у тебя очень маленькое достоинство. Ты эта, не волнуйся, братан, щас такое лечат. Нарастят если чо, ага. Или ты лучше совсем отрежь его, да? Зачем он бабе? Правильно, незачем. Слышал, клятые буржуи щас пол меняют? Ты эта, напиши в партком, пусть тебе путевку выделят, съездишь сделаешь операцию себе, да? И уволься лучше из рядов СКА, не позорь клуб СКА.

Название клуба СКА хорошо тем, что его можно произнести так, что оскорбится любой. Юрий Борецкий и без моей пламенной речи горел желанием свернуть мне шею, а теперь прям-таки убить возмечтал.

Олег заулыбался, Алексей издал смешок, Витаутович смолчал, хотя очень хотел мне дать подзатыльник и увести, чтобы не позорил «Динамо», зато Борецкий развернулся прыжком и вызверился:

— Ты, чмо болотное! Ты кто вообще такой? Ты козырек! Без своего карамультука ниче не стоишь! Да я тебя — одним ударом! Иди сюда, докажи, что мужик!

— Да мне че доказывать, у меня все нормально там, — я развел руками, глядя вниз. — Никто не жаловался.

Барик еще больше оскорбился и с личных оскорблений перешел на организационные:

— Да вы все гроша ломаного не стоите в своей мусарне!

Это был если не нокаут, то точно ментальный нокдаун: Барик прилюдно обнажил всю свою гнилую суть и даже не понял, что опозорился. И еще хуже для него — подставился сам.

Витаутович, улыбаясь уголками глаз, решил его добить и вежливо поинтересовался:

— Юрий Владимирович, я правильно понял, что вы назвали советскую милицию «мусарней»? Или вы так о «Динамо»? О клубе, честь которого защищали великие Яшин, Карелин, Яунземе, Санеев?

Немного зная Витаутовича, я бы на месте Барика от этой ледяной вежливости пришел бы в ужас и сбежал. По всей вероятности, Барик тоже немного знал Льва Витаутовича. Или не немного, а хорошо, а потому замер и так и стоял — открывал и закрывал рот, не зная, что сказать. Мозгов в этой пустой голове, видимо не было, потому что только сейчас Юрик-Барик сообразил, что его пылкую речь снимали. Генерал Вавилов за такое по головке не погладит и обязательно выкатит претензии армейцам.

Телевизионщики ликовали. Оператор переводил камеру то на меня, то на Борецкого. Наконец журналистка приняла решение и решила выяснить, что я за действующее лицо в ее репортаже:

— Простите, ваше имя?

— Санек. Фамилия моя Нерушимый. А вас как зовут, красивая?

Играть такого раздолбая мне нравилось, и черт его знает почему. Наверное, потому что Звягинцев никогда таким не был.

— Валерия. Я из «Первого областного ТВ».