Тетка Роберта напоила нас чаем, угостила ватрушками. Роберт показал мне альбом марок; там было много интересных марок, которых я никогда не видела, – сиреневых, розовых, ярко васильковых. Он называл их: Гватемала, Гавайские острова, Огненная Земля, Борнео, Суматра…

Необычные, таинственные слова казались мне особенно привлекательными, может быть, потому, что он произносил их свободно, видимо привыкнув к ним, но даже то, что он заикался, не снимало с этих слов налета загадки.

Был уже вечер, когда я собралась домой. Я снова вспомнила о дедушке, о том, что больше не увижу его.

– Не хочется идти? – спросил меня Роберт, словно угадав мои мысли.

– Нет, – ответила я.

Сейчас, наверное, полон дом людей – два дня у нас готовились к поминкам. Должно быть, едят, пьют и, может быть, даже веселятся, забыв о дедушке, о том, что его нет…

Роберт понял меня.

– А ты посиди, не торопись, – сказал он. И, нагнувшись ко мне, шепнул: – Я тебе что то расскажу.

Мы вышли в палисадник. Там было тихо. Розовое вечернее небо стояло над землей, пахло табаком – цветами, которые распускаются только вечером. По дорожке, заросшей травой, беспечно прыгал одинокий воробей. Завидев нас, он улетел.

– Ну, слушай, – сказал Роберт. – Хочешь, я подарю тебе сон? Я знаю, что ты хочешь сегодня увидеть…

Я слушала его, раскрыв глаза. А по улице, совсем близко от нас, проходили люди.

Мы не видели их, до нас доносились только их голоса.

Чужая жизнь врывалась обрывками слов, всплесками смеха, затихающей мелодией песни…

Люди шли, и говорили, и пели, не думая о том, что кто то может их слышать.

Вдали виднелась радиобашня на Шаболовке. Вечерами на ней загорался огромный негаснущий красный глаз. Должно быть, это было чудо: от башни на всю Москву плыли невидимые волны, благодаря волнам мы могли слушать радио, и полярники по радио говорили со своими родными, которые находились от них за тысячи километров.

А вот то, что Роберт умел дарить сны, было так удивительно, что просто даже не верилось.

– Подари, – сказала я. – Если можно…

– Постараюсь, – пообещал он.

Хотите – верьте, хотите – нет, но тогда, ночью, я увидела то, что хотела.

Я снова увидела дедушку живым, веселым, он смеялся, закинув голову, и серебряная борода его блестела на солнце.

И он говорил мне во сне что то, я теперь уже не помню, что именно. Но тогда, когда я проснулась, я ощутила почти наяву прикосновение его руки, и весь день мне слышался его смех и голос, который говорил во сне какие то добрые слова…

Секрет Роберта вскоре перестал быть секретом. Должно быть, я была виновата в этом. Я рассказала Вале Протасовой и взяла с нее самое честное пречестное слово, что она никому не скажет.

И она поклялась и даже в знак полного молчания поцеловала свой пионерский галстук. Это считалось у нас самым священным, и нарушать такую клятву было уже попросту невозможно.

Но, несмотря ни на что, она тут же рассказала обо всем Зденеку.

Когда мы собрались все вместе на нашем обычном месте в Донском монастыре, Зденек недолго думая спросил Роберта:

– Ну, какой сон ты мне подаришь?

Я быстро взглянула на Роберта. Он улыбнулся мне.

– Не сердись, Роберт, это я виновата! – крикнула я. – Рассказала Вальке, а она дала честное слово и галстук поцеловала…

Валя вскочила и затараторила:

– Ну и что такого, что рассказала? Я сказала: нчестное слово. Честное слово, что я сказала нчестное слово, а ты не слышала. Я не виновата, вот нисколечко не виновата!

– Никто не виноват, – сказал Роберт и посмотрел на меня. – Я же не брал с тебя слова, что ты никому не скажешь.