Холли знала, как тяжело было Энджи отпустить Кэми, оставив без помощи. Лиллиан Линберн, отправившая за ней мальчиков, самонадеянно взяла руководство на себя, и поэтому кто-то должен был охранять периметр. Но это не означало, что Холли хотела кого-нибудь убить, или позволить Энджи сделать это.

Она молчала, думая о том, как сформулировать свои сомнения. Она не знала, что было написано на ее лице, но Энджи протянула:

— Ой, да брось… — и опустилась на колени, чтобы проверить пульс Росса.

— Он жив, — сказала она скучным голосом, и Холли с облегчением шумно вздохнула. — Это лучшее, что я могу для него сделать. Мне все равно: излечат ли его дьявольские чародеи-дружки или отправят в больницу и принесут ему дьявольскую, волшебную корзинку с фруктами.

Холли едва успела перевести дух, как впереди ее ждал новый удар. Она увидела, что в ночи движутся темные силуэты. Это были ее родители, и они шли прямо на нее.

Холли почувствовала онемение. Она должна была знать, что Роб Линберн отправит больше людей, а не одного Росса, чтобы доделать работу.

Она встала однажды между своим отцом и Энджи, в великой битве на главной площади города. Ее отец отступил, подняв руки, словно сдаваясь, а затем направил их на другого чародея Лиллиан Линберн, который умер позже той ночью. Холли даже не помнила, кто это был. Все, что она помнила, что стояла на коленях рядом с Энджи на булыжной мостовой, обедневшей за ночь, но обагренной теплой кровью, и была так благодарна, что с Энджи все было в порядке, и что ее отец не поставил верность Робу Линберну выше своей дочери.

Она была самой младшей в семье, самой младшей девочкой. Никто особо не хотел ее, когда она родилась, и у нее не было причин думать, что раз она родилась, то впечатлила их достаточно, чтобы заставить изменить свое мнение о ней. Единственным достоинством Холли, по мнению родителей, была приятная внешность, но это было не так уж важно.

Все складывалось так странно и ужасно. Ночной ветер взлохматил ей волосы, а в ушах застучала кровь. Родители смотрели на нее так, как будто любили ее. И теперь ей было страшно, что она сама причинит им боль, в попытках остановить их, чтобы они не причинили боль тем, кого она любила. Ведь теперь любовь превратилась в обоюдоострый меч, который причинит всем еще больше боли.

— Мы не хотим, чтобы ты пострадала, детка, — сказала мама, будто прочитав мысли дочери.

— Холли, ты никогда не была семи пядей во лбу, но это уже слишком, — сорвался отец. — Считаешь, у вас есть надежда, выстоять против Роба Линберна и Ауримера? Не нам решать, как будет лучше. Сделка заключена. И мы выполняем ее условия, поколение за поколением.

— Так ты готов сжечь дотла дом с детьми, потому что Роб Линберн говорит, что тебе делать, и ты решил больше никогда не думать самостоятельно?! — Закричала Анджела сзади. — Как ты смеешь называть дочь глупой из-за того, что она не хочет быть в стаде овец?

— Она не чародей, — прошептала мама Холли. — Мы можем легко пройти мимо, если Холли будет просто стоять…

Анджела подняла дубину, а отец Холли поднял руку.

Анджела посмотрела на свою дубину. Она загорелась, но недостаточно сильно, чтобы поджечь ее — пока нет. Она скривила рот и пожала плечами.

— Спасибо, — сказала она, и бросилась на отца Холли.

Пламя поглотит дубину через мгновение, но в это мгновение та продолжала оставаться орудием. А потом воздух наполнил запах горелой ткани — загорелась рубашка Хью Прескотта. Мать Холли метнулась в сторону Энджи, но Холли встала у нее на пути. Она встала перед Энджи, с лицом, обращенным к родителям, прежде чем Энджи пришлось бросить дубину.

— Я не отступлюсь! — закричала Холли.