— Кроме одной фразы. Стоит ли подчеркивать, что летчикам средней квалификации эти рекомендации не по плечу?

— По-моему, стоит.

— Но кого вы относите к летчикам столь сомнительной категории?

— Я? Никого я не отношу. Это уж ваше дело разобраться, кто есть кто…

Пропустив ответ Хабарова мимо ушей, инспектор спросил:

— И вы категорически настаиваете на пятидесяти метрах в секунду как на крайней цифре?

— Настаиваю. Если лезть дальше на одном самолюбии, поубиваться ребята могут.

— А если переставить авиагоризонт и переместить некоторые приборы согласно вашей же рекомендации? Тогда?

— Тогда, может быть, и можно…

— Сколько? Семьдесят пять метров в секунду можно?

— Точно не скажу. Вероятно, метров до шестидесяти — шестидесяти пяти удастся догнать. Ты как думаешь, Валя?

— Трудно, — сказал Никольский. — Но можно попробовать.

— Отлично. Значит, мы договорились так: завтра вы опробуете режим снижения на шестидесяти метрах, и тогда мы окончательно оформим документ, — произнес инспектор тоном, не допускающим никаких возражений.

Хабарова взорвало. Больше всего даже не существо его слов, а тон.

— Я думаю, тянуть до завтра нет никакого резона, тем более что за день машину все равно не переоборудуют. Распорядись, Валя, чтобы готовили спарку. Я сейчас слетаю с подполковником. Надеюсь, не возражаете?

И Хабаров продемонстрировал инспектору заходы на скоростях в 40, 50, 60, 70 метров в секунду.

Выпустив шасси, ощерившись посадочными и тормозными щитками, внимательно следя за скоростью по траектории, Виктор Михайлович раз за разом пробивал облака, выскакивая над самой землей. На трех последних заходах он весь взмок, но не подал виду, что устал и переволновался, только спросил по переговорному устройству у сидевшего в задней кабине инспектора:

— Желаете повторить?

— Горючего мало.

— Прикажете опробовать сто метров? На один заходик керосина хватит.

— Не надо. Садитесь…

Услыхав эту историю, Княгинин распустил улыбку во все лицо и раз пять повторил:

— Ай, молодец, ай, молодец! Не боится, видно, ни тюрьмы, ни сумы, ни опалы, ни войны. — И запомнил фамилию — Хабаров. Потом они познакомились.

Павел Семенович нажал на кнопку звонка. Вошла Марина.

— Мариночка, пожалуйста, перепечатайте текст записи с магнитофона — тот кусок, где Плотников сообщает о состоянии Хабарова, — и дайте сюда. — Увидев настороженное лицо Марины, ее безмолвный вопрос, объяснил: — Побился Хабаров, жестоко побился. Надо организовать консилиум. Я обещал.

Марина молча смотрела на шефа.

— Ну какого черта вы уставились на меня, как овца? Жив он, жив, понимаете! Дайте сюда диагноз и все прочие медицинские штуки, буду звонить министру…

К вечеру стало известно, что на шестую точку полетят травматолог, доктор медицинских наук, профессор, генерал-лейтенант Барковский, гематолог, кандидат медицинских наук Филиппов, и терапевт, доктор медицинских наук полковник Носенко. Бригаду Княгинин собрал наивысшего уровня — медицинский Олимп. Машину для полета выделила самая популярная вертолетная фирма, назначив командиром экипажа шеф-пилота Агаянца.

В девятом часу о предстоящем полете поставили в известность шестую точку, а через четверть часа сведения поступили к Вартенесяну.

Когда Сурен Тигранович сказал:

— Завтра принимаем гостей, Клавдия. Консилиум летит, — Клавдия Георгиевна ждала, что вот-вот сорвется буря, но бури не последовало. — У профессора Барковского я учился во втором мэдэ.