Я поднял топор. Тише не стало, поэтому цербер за моей спиной оглушительно рыкнул, его золотые глаза полыхнули огнём, а на мощной груди вспыхнуло белое пятно. Как выглядит Сумрак, знают даже самые маленькие броссы.

Над склоном воцарилась тишина. Волх тоже склонился, прислоняя свой посох к груди Дымящегося, и дым в этом месте стал белым. Вестник обмана, не иначе.

— Не нужно больше смертей, сохраним жизни. Это наша битва, Волх! — крикнул я, делая шаг вперёд, — По древним обычаям, решим всё здесь и сейчас.

— Тебе ли говорить о древних обычаях, изменник?

Волх двинул волка вниз, сквозь ряды хрипящих и тяжело дышащих монстров. Но в глазах упырей я видел разум, поэтому была ещё надежда достучаться до каждого в этой толпе.

Под лапами Дымящегося скрипели камни, каждый шаг будто искажал пространство. Бездна и правда даровала Волху свою силу, явно надеясь сейчас решить всё единым ударом.

— О древнем обычае может говорить любой, в ком течёт бросская кровь, — я поднял руку, — Проверяй, если желаешь.

— Я — закон! — Волх вскинул посох, — И я решаю!

По рядам упырей неожиданно пробежались удивлённые хрипы. Знахарь явно забылся, потому что даже Хморок, бог мрака и смерти, всегда чтил древний закон. Это были его слова, что пока живы эти обычаи, жив и он.

Существовало даже поверье, что в древности Хморок ушёл, потому что хотел сразиться со смертью. Само небытие было его противником, и Хморок не отказался.

Но сейчас, получалось, будто Хморок хотел убить самого себя? Знахарь Волх, объявивший себя мессией, отказывался от закона, установленного самим богом?

Волх остановился, недовольно заскрипел зубами, чувствуя, что сила его заклинания недостаточна, чтобы контролировать запротестовавшие души броссов. Он окинул взглядом свою армию — горящие глаза упырей смотрели на него все как один, но в них не было животной ярости. Сейчас армия броссов желала знать, почему Волх отказывается от самого древнего обычая.

Броссы хотели видеть, что тот, за кем они идут, чтит их законы. От поединка один на один не отказывался ни один великий бросский вождь, каким бы кровожадным и жестоким он не был. Тем более, когда звучит такой красивый призыв «сохраним жизни».

Волх спрыгнул с Дымящегося и двинулся ко мне уже своими ногами. Упыри, рыча и хрипя, сдвинулись, образуя сначала коридор, а затем и круг.

Сначала я думал, что знахарь одет в чёрный доспех, но теперь видел, что это наполовину мантия, наполовину кольчуга, сплетённая из чёрных колец и нитей.

Чёрные длинные волосы, чёрные борода и усы… Горящие магическим светом глаза. В руках искривлённый посох, на конце которого в расщелину воткнуто широкое чёрное же лезвие. При необходимости этим посохом можно и горло перерезать.

Броссы-упыри таращили свои глаза то на Волха, то на меня. В таком состоянии они остро чувствовали магическое излучение, и сейчас искренне недоумевали. Этот выскочка их Камнелома ни в чём не уступал их знахарю.

— Малуш, — начал Волх, — Тебе был дан шанс, когда я оставил тебе жизнь…

Я чуть откинул голову, расхохотавшись.

— Так и я даю тебе шанс, Волх… или, быть может, называть тебя просто Первый?

Надо было увидеть, как тот растерялся. На мгновение его аура зарябила, будто зачихала от магической пыли, в меня несколько раз ударило её сиянием…

И тут я догадался. Отец-Небо, сожри меня с Бездной! Это же… вот я вестник тугодумия!

Когда я назвал его Первым, я лишь имел в виду, что он сильнейший в этом мире. Но сейчас, когда я увидел его удивление, и когда в меня пахнуло такой знакомой и несдержанной злостью…

Он не просто Первый… Он Первый Жрец из того мира, откуда меня вытащил Отец-Небо!

— Да, Десятый, — хищно ощерившись, тот пристукнул посохом по земле, и плотная Тёмная Аура изошла от него туманной волной и окутала нас обоих, — Не думал, что ты догадаешься, но так даже лучше.