Ночью в Сконе пришел циклон. В начале девятого утра, когда они ехали в машине на восток, начался дождь с ветром. Валландер был в растрепанных чувствах. Ночью он спал плохо и, когда приехала Линда, чувствовал себя усталым и недовольным. Она немедля отослала его в дом, переодеть старые выцветшие брюки.

– Не обязательно ехать к ней при полном параде. Но и неряхой тоже ни к чему.

Они свернули на съезд к старинному замку Глиммингехус.[33] Линда искоса глянула на него:

– Помнишь?

– Конечно.

– Время у нас есть. Можем сделать остановку.

Линда зарулила на парковку у высоких каменных стен. Они вылезли из машины, прошли по подъемному мосту во двор.

– Одно из первых моих воспоминаний, – сказала Линда. – Наша с тобой поездка сюда. Когда ты до смерти напугал меня историями о привидениях. Сколько мне тогда было?

– В самый первый раз мы были здесь, когда тебе только‑только сравнялось четыре. Но тогда я о привидениях не заикался. Про них я рассказал, когда тебе исполнилось семь. Наверно, летом перед школой?

– Помню, я ужасно тобой гордилась. Мой большой, видный папа. С удовольствием вспоминаю те минуты, я чувствовала себя совершенно защищенной и искренне радовалась жизни.

– Я чувствовал то же самое, – сказал Валландер, не кривя душой. – Лучшие годы – когда ты была маленькая.

– Что происходит с жизнью? Ты правда так думаешь? Сейчас, когда тебе шестьдесят?

– Да. Вот уж несколько лет как я заметил, что начал просматривать извещения о смерти в «Истадс аллеханда». Если попадалась под руку другая газета, я и там читал такие извещения. Все чаще задумывался, что сталось с моими лимхамнскими одноклассниками. Как сложилась их жизнь? По сравнению с моей. Начал как бы вскользь интересоваться, что с ними сталось.

Они присели на каменной лестнице, ведшей внутрь крепости.

– Все мы, поступившие в школу осенью пятьдесят пятого, конечно же прожили свою жизнь по‑разному. Сейчас я, пожалуй, знаю судьбу большинства. Кой‑кому пришлось паршиво. Кто‑то умер, один эмигрировал в Канаду, а потом застрелился. Некоторые достигли поставленной цели, как Сёльве Хагберг, выигравший телевикторину. Большинство жили в трудах, тихо, без шума. Так сложилось у них. А вот так – у меня. В шестьдесят почти все уже позади, и с этим надо примириться, хоть оно и нелегко. Важных решений остается совсем мало.

– Ты чувствуешь, что жизнь идет к концу?

– Иногда.

– И что тогда думаешь?

Он помедлил, потом сказал правду:

– Жалею, что Байбы уже нет. Что у нас так ничего и не получилось.

– Есть другие, – сказала Линда. – Тебе незачем оставаться одному.

Валландер встал.

– Нет. Других нет. Байбу никем не заменишь.

Они вернулись к машине, поехали дальше, в лечебницу, расположенную в нескольких километрах. Большая прямоугольная фахверковая постройка с сохранившимся старинным внутренним двором. Мона сидела на лавочке, курила, по булыжной дорожке они направились к ней.

– Она начала курить? – спросил Валландер. – Раньше‑то не курила.

– Говорит, что курит ради утешения. И потом бросит.

– Когда?

– Она пробудет здесь еще месяц.

– Лечение оплачивает Ханс?

Линда не ответила, ведь и так ясно. Мона встала им навстречу. Валландер огорченно смотрел на ее землисто‑бледное лицо, на темные мешки под глазами. Она показалась ему уродливой, а ведь раньше у него и мысли такой не мелькало.

– Как мило, что ты приехал, – сказала она, взяв его за руку.