|
Орельяна дребезжащим голосом объяснял тоном гида, привыкшего вечно давать пояснения: — Вы видите, сеньор, столб, каковой служил индейцам для измерения времени. Теперь этот столб указывает, как ему и приличествует, часы празднества. Это камень, имеющий религиозное значение и воздвигнутый для точного определения времени равноденствия. Вот почему его называют Интихуатана, — «место, где привязывают Солнце»… A-а! внимание!.. смотрите… процессия уже двинулась!.. Вы должны знать, что пути ночи проходят как под городом, так и за городом, между Домом Змея и Саксайуаманом. Когда моя дочь покинет пути ночи, она посетит Саксайуаман и Интихуатану. А затем, когда великий жрец отвяжет солнце, процессия направится к воротам города. Действительно, Раймонд теперь отчетливо видел целый кортеж, формировавшийся вокруг стен, и заметил во главе этого кортежа Гуаскара, отдававшего приказания. Он тотчас перестал обращать внимание на безумного старика и бросился в ту сторону, стараясь приблизиться к процессии, но ему не удалось пробиться сквозь первые ряды индейцев, наполнявших воздух своими криками. Раймонд очутился невдалеке от столба, «к которому привязывают Солнце». Эта одинокая колонна, помещенная в центре расчищенного круга и вся увешанная гирляндами цветов и плодов, была увенчана позолоченным троном, красовавшимся на ее вершине. Исчезнувший несколько веков назад и предназначенный для Солнца трон, был еще до зари доставлен из тайных хранилищ путей ночи. Ошеломленный криками, пением, толкотней, Раймонд вынужден был ждать у колонны несколько часов, с молчаливым упорством защищая свое место. Он потерял Гуаскара из виду, но в конце концов понял, что несколько жрецов, непрестанно ходивших вокруг Интихуатаны, ожидали наступления полудня. Когда Раймонд снова увидел Гуаскара, на жреце была блестевшая, как само солнце, золотая мантия. Обратившись лицом к трону Солнца, великий жрец ждал в течение нескольких секунд. Затем он прокричал на языке аймара следующую фразу, которую со всех сторон повторили по- испански и на языке кечуа: Бог, во всем сиянии своем, воссел на обелиске! Подождав затем еще несколько секунд, он ударил в ладони, подавая сигнал к началу шествия. Бог был уже «освобожден», то есть, посетив свой народ, свободно продолжал свой путь в небесах. Народ же следовал за ним по земле, от востока к западу. Первым двинулся в путь кортеж священнослужителей с Гуаскаром во главе; за Гуаскаром следовали несколько сотен просто одетых прислужников, которые расчищали процессии дорогу и на протяжении всего пути пели торжественные гимны. За ними шли около ста человек, одетых в яркие клетчатые материи с размещенными в шахматном порядке красными и белыми клетками. При виде их народ начал приветственно кричать: «Амоутас! амоутас!» («Мудрецы!»). Затем шла группа людей, одетых во все белое; они несли серебряные и медные молоты и палицы. Это были «привратники» королевского двора. За ними следовала гвардия, а также лица, непосредственно принадлежавшие к свите царя и отличавшиеся богатыми голубыми ливреями. Заключали процессию представители высшей аристократии с громадными серьгами в ушах. Вся процессия спускалась с Саксайуамана в долину, когда появились громадные носилки, на которых возвышался двухместный золотой трон. Тысячи восклицаний зазвучали при виде мертвого царя и его живой подруги, и в этих криках преклонение перед потомком Манко Капака соединилось с дикой ненавистью к той, которая представляла расу победителей, к девушке, обреченной быть замурованной заживо. Со всех концов неслись крики: «Muera la Coya! Muera la Coya!» — «Смерть царице!» Мария-Тереза казалась такой же мертвой, как и сидевший с ней рядом царь-мертвец. Она безвольно покачивалась в такт шагам благородных инков, несших носилки. Блистая красотой статуи, Мария-Тереза была бледна, как мрамор, и продолжала держать на руках маленького Кристобаля. |
