— Я хотел убить влюбленного, — прошептал Одиссей, — а убил сына. Как это могло случиться, как ему удалось так неслышно подкрасться к нам? Он, наверно, долго шел следом за нами.

Ноемон сказал:

— Ты, господин, думай прежде всего о том, что предотвратил отцеубийство.

— Я совершил худшее. Я убил безумного, а они любезны богам.

— Кто же направил твое копье?

— Отец, желавший втайне и этой смерти. Я сожалею, что не перебил всех, не оставил позади себя только трупы, раз уж меня обманула надежда. Кто велел ему следить за нами и предательски убить? Та несчастная или эти жуткие старухи?

— Если ты мне дашь свое оружие, я пойду спрошу.

— Нет, довольно и этой крови. Я не ищу мести, я не жажду ее.

— Тогда прислушайся к голосу жалости.

— Я ничего не слышу. Хотя нет, это неправда! Я слышу собственное смятение, умиротворенное смертью. В жилах этого мальчика текла моя кровь.

— Отрава умопомрачения была в нем не от твоей крови.

— Возможно. Да это не имеет значения. Единственное, что мы можем сделать для бедняги, это отнести его к воротам усадьбы, чтобы там могли его подобрать и похоронить согласно обычаю. Он, конечно, тяжеловат, но и мы не бессильны. Мы должны это сделать, хотя бы ради того, что, не ровен час, и моему первородному сыну может понадобиться подобная услуга. Понесем же это тело, избавленное уже от земных наслаждений и страданий. Но пойдем мы другой дорогой, не той, по которой шли сюда. На той дороге нас сопровождало радостное ожидание, на этой с нами будут попранные скорбь и надежда.

— Ты чувствуешь себя обманутым?

— Я никогда не чувствую себя жертвой!

И тогда они подняли с земли тело Телегона и понесли туда, куда сказал. Одиссей. Положили труп у раскрытых ворот. Двор был пуст. Полуденный зной раскалял землю.

53. Сон Одиссея.

Тяжело дышать. Невозможно закрыть глаза. Только опущу веки, они сами поднимаются. Вокруг меня трое. Высокие, худые, окутанные черной тканью, в их вьющихся волосах змеи, в угрожающе поднятых руках — бичи. Я гнев! — кричит одна. Месть! — возглашает вторая звенящим голосом. Ненависть! — третья. Вдруг они расступаются и передо мною оказывается обнаженный Ноемон, не далее, чем на расстоянии вытянутой руки. Убей! — кричат фурии. Убей! — говорит Ноемон и, приблизясь, льнет ко мне горячим своим телом, обнимает обеими руками, прижимает к себе. Я хочу его оттолкнуть, но все мое тело, недвижимое и тяжелое, будто залито застывшей бронзой. Убей, — шепчет Ноемон у самых моих уст…

54. Он пробудился с пронзительным чувством сожаления, что сон прервался. Ноемон спал неподалеку, лежа навзничь, подложив руку под голову. Но спал он, видимо, чутко, потому что при первом движении Одиссея мгновенно проснулся и раскрыл ничуть не затуманенные сном, внимательно глядящие глаза.

— Я тебя разбудил? — спросил Одиссей.

— Нет, господин, — отвечал юноша, — я уже сам хотел проснуться.

— Тебе снился дурной сон?

— Напротив, слишком хороший.

Одиссей:

— Я-то думал, благосклонный сон откроет мне, что делать дальше. Но напрасно надеялся.

— Ты хочешь возвратиться домой, господин?

Одиссей задумчиво:

— Порой мне кажется, что я предпочел бы не знать, чего я собственно хочу.

— Но ведь тебе неведом страх.