Не меньше, чем математика, Софи интересовали бухгалтерские книги отца. Она часто перелистывала их, стараясь понять, почему цены на рынке колеблются и как следует вложить деньги в урожай, который появится только через десять месяцев, чтобы он дал пятикратную прибыль. В возрасте тринадцати лет она уговорила отцовского агента вложить сто фунтов, которые бабушка оставила ей на приданое, в покупку акций горной компании. Эта сотня быстро превратилась в пять сотен, затем в тысячу, а к тому времени, когда случился пожар, Софи скопила внушительный личный капиталец — пять тысяч фунтов. Не многие дворяне в округе могли похвастаться таким состоянием.

После пожара и того кошмара, который за ним последовал, у Софи остались лишь эти деньги, заблаговременно спрятанные в жестяную коробку и зарытые в саду, и медальон с изображением богини Дианы. Софи раскрыла ладонь и еще раз взглянула на медальон. Она почти не сомневалась, что Диана усмехается ей в ответ. Казалось, богиня повторяла, как во сне: «Ты поступила глупо», и Софи вынуждена была с ней согласиться. Только полная дура могла влюбиться в графа Сандала и довериться ему.

Софи спрятала медальон назад в кармашек, проклиная ухмыляющуюся богиню, графа Сандала, а более всего себя. Она принялась ходить из угла в угол по тесной камере, пытаясь понять, что раздражает ее сильнее — чувство голода или еще более болезненное и почти физическое ощущение горечи предательства. Причем с предательством Сандала еще можно было как-то примириться — сравнения с голодным обмороком оно не выдерживало, — но настоящие страдания ей причиняла мысль о ее измене самой себе.

В полумраке унылой камеры все вдруг прояснилось и предстало перед ней так отчетливо — насмешки и презрение, изворотливость и обман. Не приходилось сомневаться, что Сандал спас ее для того, чтобы сыграть с ней злую шутку, а потом передать королевским гвардейцам. При аресте они повторили ей его слова, которые он произнес при ней. И тогда у нее появилась возможность взглянуть на них иначе: она поняла, что сознательно и добровольно позволила ввести себя в заблуждение, но это понимание пришло слишком поздно, когда ничего уже нельзя было поправить.

Как легко она попалась на крючок! Софи испытывала к Криспину благодарность, взирала на него с восхищением, а он в это время втайне смеялся над ней, готовясь обречь на верную смерть. От этой мысли смятение в ее душе уступило место ярости. Возможно, она и повела себя как безмозглая тля, но он не имел никакого права играть с ней. Только бездушное животное позволит себе обращаться с человеком таким уничижительным образом. Это жестоко, и она этого не заслужила.

— Негодяй, — проговорила Софи сквозь зубы в тайной надежде, что к ней вернется спасительное безразличие. Накануне стражники посоветовали ей, не откладывая, готовиться к скорому свиданию с палачом и виселицей, значит, у нее оставалось мало времени. Ее враги все очень тщательно продумали, прежде чем обвинить ее в убийстве Ричарда Тоттла, однако должна же быть в их хитросплетенной сети какая-то упущенная ниточка, осталось же какое-нибудь уязвимое место в их коварном плане. Что-то не давало Софи покоя, и она начала методично перебирать в уме все, что с ней произошло в «Единороге» и затем в Сандал-Холле, пока не нашла то, что искала.

Пистолет! Ее пистолет. Он всегда хранился в библиотеке в «Курятнике» вместе с другими подарками, преподнесенными ей в качестве благодарности за помощь. Безусловно, его нельзя было вынести из дома незаметно для Октавии, Эмми, Энни, Ричарде или кого-нибудь из прислуги. Софи воодушевилась, потому что у нее появилась надежда сорвать планы врагов. Тот, кто выкрал у нее пистолет, по крайней мере знал убийцу. Все, что требовалось сделать для выяснения истины, это написать домой и узнать, кто в ее отсутствие заходил в библиотеку и что оттуда пропало.

Но это было равноценно тому, чтобы пройти сквозь стену темницы, пролететь через весь Лондон и изобличить преступника, вынудив его раскаяться в содеянном.