Криспин сел на пол рядом с ней и обнял ее за плечи. Она вздрогнула, но сразу успокоилась.

— Кто — он?

— Мне так жаль, милорд. — Она закрыла глаза и склонила голову на грудь Криспину.

— Почему?

— Это я виновата. Мне следовало уйти. А теперь ваша великолепная спальня полностью уничтожена из-за меня.

— Готов признать, что твои прикосновения воспламеняли меня, но не думаю, что они могли так же подействовать на шелковые простыни, — небрежно отозвался Криспин.

— Это не шутки, милорд, — взглянула на него Софи.

— Я и не шучу. Но как ты можешь быть виной пожара?

— Это он поджег ваш дом из-за того, что я оказалась здесь. Он узнал об этом и решил наказать меня, напомнить мне о том, что я грязная и порочная. Напомнить, что я принадлежу ему.

— Кому? — всерьез заинтересовался ее словами Криспин. — Кому ты принадлежишь? Кто этот человек? Ты замужем?

— Нет, — ответила она тихо, стараясь решить, насколько ему можно открыться. Биение пульса отдавалось у нее в ушах; запах потного тела Криспина несколько успокоил ее, и она заговорила: — Когда мне было пятнадцать, мои родители погибли при пожаре.

— Мне очень жаль, Софи. Я не знал. — Он притянул ее ближе.

— Мало кто знал об этом. Но больше всего меня потрясло не это, а то, что случилось после. — Она замолчала, но потом решила продолжить: — Был один человек. Он сказал, что любит меня. Он вытащил меня из огня и отвез куда-то, чтобы, как он сказал, помочь мне. — Софи глубоко вздохнула. — Он запер меня в комнате без окон, в маленькой темной каморке, еще меньшей, чем эта туалетная комната. — Она невольно вздрогнула, вспомнив об этом. — Он продержал меня там три недели в полной темноте, пока я не сбежала. Долгие, ужасные дни одиночества и мрака. Я стучала в дверь, кричала, звала на помощь, но никто не отзывался. Только он. Он приходил каждый день и сидел под дверью часами, разговаривая со мной шепотом. — По щекам Софи потекли слезы, но она не обращала на них внимания. — Я пыталась зажать уши руками, спрятать голову, забиться в дальний угол каморки, но его слова настигали меня повсюду, наполняли темноту, преследовали меня. Наконец я перестала понимать, слышу ли я их в действительности, или они звучат в моем мозгу. Я перестала понимать, кто произносит эти слова — он или я сама. Он говорил, что я порочная, что я соблазняла его и склоняла к отвратительным, непристойным действиям. Он говорил, что я пыталась очаровать его, подвергала дьявольскому искушению, но у меня ничего не вышло, потому что он оказался стойким. Он говорил, что я грязная, что мое тело развращенно и мысли развратны, что мной владеет дьявол. — Ее голос дрогнул. — Он говорил… — Она была не в силах продолжать.

Криспин крепче прижал ее к груди, а когда ее рыдания несколько утихли, осторожно спросил:

— Что еще он говорил?

Софи продолжила со слезами на глазах:

— Он сказал, что меня нужно было наказать, показав опасность моего распутства, моих противоестественных желаний. Это он поджег дом. И сказал, что я виновата в смерти наших родителей, что это моя похотливость убила их. — Софи зажмурилась, чтобы сдержать слезы и справиться с болью. Криспин чувствовал, как она дрожит. — Он сказал, что если я покорюсь ему, то он никому не расскажет о моей распущенности. Сказал, что никто никогда не захочет взять меня в жены, если всем станет известно, кто я, какая я; что я принадлежу ему и всегда буду принадлежать, потому что только он знает, как меня любить, и я никогда не смогу скрыться от него.