— Обойдешься. Повтори.

— Я легионер, — сказала я устало, — а большинство людей Аригайрта воевать не умеет.

— Ты бежала одна? — спросил Керли.

— С одним напарником. Там я с ним познакомилась. Потом он погиб.

— Его имя?

Ну не могу я это имя произнести. Но глаза Керли похожи на сверла, и они сейчас сверлят мне челюсти, пытаясь проникнуть в мозг.

— Тен, — выдохнула я.

— Он работал на плантации?

— Н-нет, — я, вроде, уже говорила, что на нашей плантации были одни женщины. Эх, можно было сказать, что он ханкер.

— А где?

— Не знаю. Он был ханкер, и…

— Тогда почему он решил бежать? Ханкеры служат добровольно.

— Не знаю.

— Не знаешь или не хочешь говорить? — Керли использовал такой тон, будто этот мой напарник был его единственным сыном, и я его разрезала на мелкие кусочки и зарыла в землю. А между тем, уж здесь-то я точно ни в чем не виновата.

— Не хочу, — сказала я, глядя на него в упор.

— Вот как? — Керли удивленно поднял брови, — мне казалось, ты поняла, что сотрудничество со следствием может облегчить твою участь.

Просто я дура. Надо было заранее продумать версию с Ильтом, раз уж я не хочу о нем говорить. Но разве мне дали подумать? Стоило этим заняться на корабле, но там я вообще как-то не предполагала таких допросов — зачем, собственно? С какой целью меня так уж допрашивать перед смертью, какие тайны я могу рассказать? Я ведь даже с мафией никак не связана.

Керли все еще буравил меня взглядом, слегка так удивленно. Ну да, он решил, что уже все, что теперь я совершенно раздавлена и послушна, как марионетка. А вот нет. Оказывается, я еще могу заявить — не знаю, не хочу.

— Значит, впишем в твое дело еще одного убитого, так? Тебя мучает совесть, ты не можешь об этом говорить, я понимаю. Поздновато твоя совесть просыпается. Трудно сказать, что ты сделала со своим напарником — подставила его, сдала Аригайрту или просто убила…

— Записывайте, — сказала я, — мне без разницы.

— Ах нет, я понимаю, — медленно сказал Керли, — у тебя же с ним была большая любовь, не так ли? Судя по приборам — да… Большая любовь суки к честному человеку, который, видно, поверил тебе, счел тебя нормальной, и ты этим умело воспользовалась. Вы, конечно, с ним трахались, и не раз, не так ли?

Меня затрясло. Змей! Гад… Да говори, все что угодно, но этого — этого! — касаться не смей. А Керли уже понял и начал потихоньку говорить такие гадости, что меня буквально затошнило.

— Даже на Глостии ты умудрялась устраивать свою жизнь с помощью (непечатное слово). Причем за счет честного человека, соблазнив его и перешагнув через его труп. Причем ты сама все еще считаешь, что у тебя к нему большое и светлое чувство, только вот рождается это чувство, знаешь ли, не в сердце, а в других органах, и кроме большой (непечатное слово), у тебя ничего и нет за душой. А теперь ты погубила его — да, ты погубила несчастного человека — и лелеешь свои воспоминания о том единственном случае, когда, как тебе казалось, ты испытала то же, что нормальные люди. Но даже эти якобы твои большие чувства не помешали тебе этого человека использовать и выбросить…

Надо же, Керли никогда так много не говорил. Обычно он меня заставлял говорить, сбивал с толку сериями коротких вопросов. Да и бесполезны были бы такие монологи… Я бы пожала плечами и согласилась. Только вот сейчас я уже не могла этого сделать, светлый образ нашей с Ильтом любви распадался на глазах, и я ревела, ревела, как пятилетняя девочка, которую впервые в жизни посадили в дисотсек.

Как он понял, что я любила Ильта? Неужели по приборам это можно понять в самом деле? Наверное, можно, эмоции какие-нибудь…

Керли стал строить предположения о том, в каких позах мы занимались сексом.