— Я лично не собираюсь там задерживаться, — негромко сказал Ильт.

— А что делать? — спросила я жадно.

— Бежать, конечно.

Я вдруг сообразила.

— Подожди, ты же ско… у вас должны быть эти… подпространственные маяки.

— Нет у меня маяка, — сказал Ильт, — он на бикре крепится. Помощь вызвать мы не сможем. Но что-нибудь обязательно придумаем. Только надо желание это сохранить, понимаешь? Не сдаваться.

Это он про сэнтак… Не сдаваться. Но ведь от него освободиться уже невозможно. Сколько раз нам говорили. Ломка, и все такое. Я принимаю уже достаточно долго.

— Ильт, я уже две недели принимаю. Я не смогу.

— Сможешь, — яростные угольно-черные глаза блеснули на меня, — сможешь. Ты ведь легионер. У тебя получится.

Получится… даже стонать ведь нельзя будет.

— Ильт, если они узнают, что мы не принимаем таблетки, будут вводить насильно.

Он кивнул.

— Мне уже вводили насильно, — сказал он, — я согласился на таблетки поэтому. Но здесь контролировать каждого они уже не могут. Надо просто аккуратно это делать. Синь, две недели — не так страшно. Два дня перетерпишь, не больше…

…Таблетка упала бесшумно. Никакого плеска не было. Но я тут же спустила воду, и в шуме унитазного водопада шипение растворяющегося сэнтака потерялось окончательно.

… Глин оборачивает флакон носовым платком, потом, испытующе глядя на нас, достает из кармана розоватую круглую таблетку, бросает в жидкость. Сэнтак шипит, растворяясь.

— Круто! — глаза Мики блестят.

— А то!

Глин поболтала флаконом и сделала первый глоток грапса. Лицо ее сразу покраснело, выступили слезы. Глин поспешно отправила в рот кусок хлеба и передала грапс дальше. Следующей оказалась я. Глотнула, набрав побольше воздуха.

Все-таки здорово с сэнтаком. Всего-то пара глотков, а… все такие милые вокруг, такие добрые… хочется всех любить, петь и болтать без умолку…

Сэнтак, ты сыграл со мной страшную шутку. Когда-то казалось — символ свободы, маленького подросткового бунта против осточертевших преподов и сволочного Кэр-Нардина. Теперь — символ рабства… Все равно ведь рабства. А какая разница, мы все равно рабы, и в школе были рабами, и на Базе я выполняла задание, которое вовсе не хотела выполнять, и вообще по жизни никакая свобода меня не ждет. Змеева военная карьера. Ну, буду сэнтак собирать, не все ли равно. Это хоть приятно… приятно… очень приятно. Это рай.

Нет, это у меня депрессняк уже начинается. Ни о чем не думать. Ни о чем. Все, что я сейчас думаю — неправильно. Потому что депрессняк. Просто жить. Попытаюсь заснуть. Свет уже выключили, в камере стоит ровное мерное дыхание. Ильт, вроде бы, тоже дрыхнет.

Заснуть не удалось. Голова начала болеть к полуночи. И все остальное тоже. Особенно правая рука. Старый ушиб. Главное — ни о чем не думать. Я переживу эту ночь, и утром будет легче. Точно — легче. Я смогу. Я легла на живот и сцепила зубы.

… Ильт вовсе не спит. Он сидит, привалившись к стене, возле меня и держит мою руку. Мою руку, которую ломают паровым молотом. Бух-бух… бух-бух… Ильт вытирает мне пот со лба. Он думает, мне легче оттого, что он не спит. Да, может быть, и легче. Не знаю. Неужели могло быть еще хуже? Тошнит. Надо, наверное, встать, дойти до туалета, но я не смогу…

Утром. Утром будет лучше. Дожить до утра. Я доживу.