Не было у него этого анализа. В этом-то все и дело. Можно было бы, конечно, взять анализ у матери и сравнить. Но уверенности тогда бы не было. Скептицизма не оберешься. Как добыть биологический материал человека, который пропал двадцать лет тому назад? Если что-то и было, это можно было найти в вилле, в вещах, сберегаемых годами. Надо подумать. Перво-наперво, кровь, слюна, мокрота, испражнения, остатки кожи…

Ему пришла в голову одна мысль, и настроение мигом улучшилось. Он посмотрел на часы — оставался всего один час до конца работы. Он с нетерпением ждал, когда можно будет отправиться домой к Аните.

Приподнятое настроение сохранилось и тогда, когда он уже был дома.

Казалось, что в течение дня он дошел в своих раздумьях о судьбе семьи Хаммерсенг до какого-то решающего момента, принимая во внимание ту важную роль, которую они играли в его мальчишеской жизни, и то, как случившаяся с ними трагедия вывела из равновесия его, уже взрослого человека и полицейского. Теперь он чувствовал, что готов покончить с ними, изгнать их из головы, подобно тому как заклинатель духов изгоняет привидения из чулана. То, что представлялось ему в юности идеальной семьей, на деле оказалось сущей комнатой ужасов. Это был неопровержимый факт, с которым надо было смириться. Он понял вдруг, что не было никакой веской причины мучить себя мыслями о вине и ответственности за то, что случилось с этими людьми. Супруги сами были виноваты в своем несчастье, а дети оказались их беспомощными жертвами, заколдованными злым троллем. А его собственное предательство было лишь ничтожным эпизодом в цепи событий. Он понял, что был совершенно выбит из колеи, чуть ли не болен из-за этого чудовищного обмана. Теперь же он чувствовал себя выздоровевшим.

Он поставил велосипед в гараж. Стало теплее, и он снова ездил на работу на велосипеде. Анита стояла на террасе и накрывала на стол.

— Еще пять минут! — крикнул он. — Я только приму душ. — Он был так возбужден, что почти надеялся, что она забудет на время про обед и последует за ним в душ.

Этого, однако, не произошло, зато она встретила его поцелуем в щеку и остатками вчерашнего красного вина в двух бокалах. Как это прекрасно, подумал он, значит, вчера вечером мы не успели даже допить бутылку.

— Импортная клубника! — воскликнул он, когда она поставила перед ним десерт. — Обман!

— Знаю. Она бельгийская. Но ягоды выглядели так заманчиво и так вкусно пахли.

— Но они и впрямь ничего, — признал он, отправив в рот полную ложку. — Владельцам клубничных плантаций в Валлсет придется попотеть!

— М-м-м… — раздалось в ответ.

— Послушай, — сказал он, — ты не помнишь, не было ли среди вещей на вилле Скугли детской фотографии Клауса в рамочке и с локоном?

— Ты что, опять на работе, Юнфинн? — спросила она, изучая ягоды в десертной чашке как раз столько времени, сколько потребовалось, чтобы испортить настроение.

— Я только задал тебе очень простой вопрос, — ответил он как можно спокойнее. — Ведь нетрудно ответить, помнишь ли ты такую фотографию или нет? Я ее очень хорошо помню. Она стояла на пианино. Маленький пухленький мальчик у мамы на коленях и тонкий светлый локон, прикрепленный к фотографии под стеклом.

— Ну, а если я помню эту фотографию?

— Тогда я бы попросил тебя принести ее мне на время.

— Как я тебе уже принесла эту металлическую штучку? Кстати, куда ты ее подевал?

— Отдал одному знакомому. Он должен кое-что выяснить. Завтра ты ее получишь.

— Будем надеяться.

— Да что с тобой, Анита? Это что, допрос? Я думал, что мы покончили с этой чепухой.