|
Паклин погрозил ему пальцем. — О! да и вы, я вижу, злой! Однако же ведь вы тоже пойдете к Голушкину? — Конечно, пойду. Сегодняшний день у меня и без того пропал. — Ну, так „en avant, marchons!“ — к двадцатому веку! к двадцатому веку! Нежданов, передовой человек, веди! — Хорошо, ступай; да не повторяй своих острот. Как бы кто не подумал, что они у тебя на исходе. — На вашего брата еще за глаза хватит, — весело возразил Паклин и пустился вперед, как он говорил, не вприпрыжку, а „вприхромку“. — Презанятный господин! — заметил, идя за ним под руку с Неждановым, Соломин. — Коли нас, сохрани бог, сошлют всех в Сибирь, будет кому развлекать нас! Маркелов шел молча позади всех. А между тем в доме купца Голушкина были приняты все меры, чтобы задать обед с „форсом“ — или с „шиком“. Сварена была уха, прежирная — и прескверная; заготовлены были разные „патишо“ и „фрыкасеи“ (Голушкин, как человек стоящий на высоте европейского образования, хотя и старовер, придерживался французской кухни и повара взял из клуба, откуда его выгнали за нечистоплотность), а главное: было припасено и заморожено несколько бутылок шампанского. Хозяин встретил наших молодых людей с свойственными ему неуклюжими ужимками, уторопленным видом да похохатыванием. Очень обрадовался Паклину, как тот и предсказывал; спросил про него: — ведь наш? — и, не дожидаясь ответа, воскликнул: — Ну конечно! еще бы! Потом рассказал, что он сейчас был у этого „чудака“ губернатора, который все пристает к нему из—за каких—то — черт его знает! — благотворительных заведений... И решительно нельзя было понять, чем он, Голушкин, больше доволен: тем ли, что его принимают у губернатора, или же тем, что ему удалось ругнуть его в присутствии молодых передовых людей? Потом он познакомил их с обещанным прозелитом. И кто же оказался этим прозелитом? Тот самый прилизанный, чахоточный человечек, с кувшинным рыльцем, который поутру вошел с докладом и которого Голушкин звал Васей, — его приказчик. — Не красноречив, — уверял Голушкин, указывая на него всей пятернею, — но нашему делу всей душою предан. — А Вася только кланялся, да краснел, да моргал, да скалил зубы с таким видом, что опять—таки нельзя было понять, что он такое: пошлый ли дурачок или, напротив,— всесовершеннейший выжига и плут? — Ну, однако, за стол, господа; за стол, — залотошил Голушкин. |
