|
.. он, вероятно, вспомнил те недостатки, которые открыл в ее устройстве. Досталось также немцам и адъютантам. Соломин — и тот заметил, что есть две манеры выжидать: выжидать и ничего не делать — и выжидать да подвигать дело вперед. — Нам не нужно постепеновцев, — сумрачно проговорил Маркелов. — Постепеновцы до сих пор шли сверху, — заметил Соломин, — а мы попробуем снизу. — Не нужно, к черту! не нужно, — рьяно подхватывал Голушкин, — надо разом, разом! — То есть вы хотите в окно прыгнуть? — И прыгну! — завопил Голушкин. — Прыгну! и Васька прыгнет! Прикажу — прыгнет! А? Васька! Ведь прыгнешь ? Приказчик допил стакан шампанского. — Куда вы, Капитон Андреич, туда и мы. Разве мы рассуждать смеем? — А! то—то! В бар—раний р—рог согну! Вскорости наступило то, что на языке пьяниц носит название столпотворения вавилонского. Поднялся гам и шум „великий“. Как первые снежинки кружатся, быстро сменяясь и пестрея еще в теплом осеннем воздухе, — так в разгоряченной атмосфере голушкинской столовой завертелись, толкая и тесня друг дружку, всяческие слова: прогресс, правительство, литература; податной вопрос, церковный вопрос, женский вопрос, судебный вопрос; классицизм, реализм, нигилизм, коммунизм; интернационал, клерикал, либерал, капитал; администрация, организация, ассоциация и даже кристаллизация! Голушкин, казалось, приходил в восторг именно от этого гама; в нем—то, казалось, и заключалась для него настоящая суть... Он торжествовал! „Знай, мол, наших! Расступись — убью!.. Капитон Голушкин едет!“ Приказчик Вася до того, наконец, нализался, что начал фыркать и говорить в тарелку, — и вдруг, как бешеный, закричал: „Что за дьявол такой — прогимназия??!“ Голушкин внезапно поднялся и, закинув назад свое побагровевшее лицо, на котором к выражению грубого самовластия и торжества странным образом примешивалось выражение другого чувства, похожего на тайный ужас и даже на трепетание, гаркнул: „Жертвую еще тыщу! Васька, тащи!“ — на что Васька вполголоса ответствовал: „Малина!“ А Паклин, весь бледный и в поту (он в последние четверть часа пил не хуже приказчика), — Паклин, вскочив с своего места и подняв обе руки над головою, проговорил с расстановкой: „Жертвую! Он произнес: жертвую! О! осквернение святого слова! Жертва! Никто не дерзает возвыситься до тебя, никто не имеет силы исполнить те обязанности, которые ты налагаешь, по крайней мере, никто из нас, здесь предстоящих, — а этот самодур, этот дрянной мешок тряхнул своей раздутой утробой, высыпал пригоршню рублей и кричит: жертвую! И требует благодарности; лаврового венка ожидает, подлец!!“ Голушкин либо не расслышал, либо не понял того, что сказал Паклин, или, быть может, принял его слова за шутку, потому что еще раз провозгласил: „Да! тыщу рублев! Что Капитон Голушкин сказал — то свято!“ Он вдруг запустил руку в боковой карман. |
