|
„Вот они, денежки—то! Нате, рвите; да помните Капитона!“ — Он, как только приходил в некоторый азарт, говорил о себе, как маленькие дети, в третьем лице. Нежданов подобрал брошенные на залитую скатерть бумажки. Но после этого уже нечего было оставаться; да и поздно становилось. Все встали, взяли шапки — и убрались. На вольном воздухе у всех закружились головы — особенно у Паклина. — Ну? куда ж мы теперь? — не без труда проговорил он. — Не знаю, куда вы, — отвечал Соломин, — а я к себе домой. — На фабрику? — На фабрику. — Теперь, ночью, пешком? — Что ж такое? Здесь ни волков, ни разбойников нет, а ходить я здоров. Ночью—то еще свежее. — Да тут четыре версты! — А хоть бы и все пять. До свиданья, господа! Соломин застегнулся, надвинул картуз на лоб, закурил сигару и зашагал большими шагами по улице. — А ты куда? — обратился Паклин к Нежданову. — Я вот к нему. — Он указал на Маркелова, который стоял неподвижно, скрестив руки на груди. — У нас здесь и лошади и экипаж. — Ну, прекрасно... а я, брат, в „оазис“, к Фомушке да к Фимушке. И знаешь, что я тебе скажу, брат? И там чепуха — и здесь чепуха...Только та чепуха, чепуха восемнадцатого века, ближе к русской сути, чем этот двадцатый век. Прощайте, господа; я пьян... не взыщите. Послушайте, что я вам еще скажу! Добрей и лучше моей сестры... Снандулии... на свете женщины нет; а вот она — и горбатая и Снандулия. И всегда так на свете бывает! А впрочем, ей и след так называться. Вы знаете ли, кто была святая Снандулия? — Добродетельная жена, которая ходила по тюрьмам и врачевала раны узникам и больным. Ну, однако, прощайте! Прощай, Нежданов, — жалкий человек! И ты, офицер... у! бука! Прощай! Он поплелся, прихрамывая и пошатываясь, в „оазис“, а Маркелов вместе с Неждановым отыскали постоялый двор, в котором они оставили свой тарантас, велели заложить лошадей — и полчаса спустя уже катили по большой дороге. XXI Небо заволокло низкими тучами — и хотя не было совсем темно и накатанные колеи на дороге виднелись, бледно поблескивая, впереди, однако, направо, налево все застилалось и очертания отдельных предметов сливались в смутные большие пятна. |
