|
— Да разве вы не знаете? У нас на Руси важные штатские хрипят, важные военные гнусят в нос; и только самые высокие сановники и хрипят и гнусят в одно и то же время. Голушкин захохотал с ревом, даже прослезился. — Да, да, — лепетал он, — гнусит... гнусит... Он военный! „Ах ты, олух!“ — думал про себя Паклин. — У нас все гнило, где ни тронь! — кричал Голушкин немного спустя. — Все, все гнило! — Почтеннейший Капитон Андреич, — внушительно замечал Паклин.. — а сам тихонько говорил Нежданову: „Что это он все руками разводит, точно сюртук ему под мышками режет?“ — Почтеннейший Капиток Андреич, поверьте мне: тут полумеры ничего не помогут! — Какие полумеры! — вскричал Голушкин, внезапно переставая смеяться и принимая свирепый вид.. — тут одно: с корнем вон! Васька, пей, с... с..! — И то пью—с, Капитон Андреич, — отвечал приказчик, опрокидывая себе в горло стакан. Голушкин тоже „ухнул“. — И как только он не лопнет! — шептал Паклин Нежданову . — Привычка! — отвечал тот. Но не один приказчик пил вино. Понемногу оно разобрало всех. Нежданов, Маркелов, даже Соломин вмешались понемногу в разговор. Сперва как бы с пренебрежением, как бы с досадой против самого себя, что вот, мол, и он не выдерживает характера и пускается толочь воду, Нсжданов начал толковать о том, что пора перестать забавляться одними словами, пора „действовать“; упомянул даже об отысканной почве!! И тут же, не замечая, что он себе противоречит, начал требовать, чтобы ему указали те существующие, реальные элементы, на которые можно опереться, что он их не видит. „В обществе нет сочувствия, в народе нет сознания... вот тут и бейся!“ Ему, конечно, не возражали; не потому, что возражать было нечего — но каждый уже начал говорить тоже свое. Маркелов забарабанил глухим и злобным голосом, настойчиво, однообразно („ни дать ни взять, капусту рубит“, — заметил Паклин). О чем, собственно, он говорил, не совсем было понятно; слово: „артиллерия“ послышалось из его уст в момент затишья... он, вероятно, вспомнил те недостатки, которые открыл в ее устройстве. |
