|
.. забудь, забудь мое безумное слово! Ах, если б кто—нибудь, мог почувствовать, до какой степени я несчастлив! — Маркелов ударил себя кулаком в грудь — и в ней словно что застонало. — Нежданов! будь великодушен! Дай мне руку... Не откажись простить меня! Нежданов протянул ему руку — нерешительно, но протянул. Маркелов стиснул ее так, что тот чуть не вскрикнул ... Тарантас остановился у крыльца маркеловского дома. — Слушай, Нежданов, — говорил ему Маркелов четверть часа спустя у себя в кабинете... — Слушай! (он уже не говорил ему иначе как „ты“, и в этом неожиданном ты, обращенном к человеку, в котором он открыл счастливого соперника, которого он только что оскорбил кровно, которого он готов был убить, разорвать на части, — в этом „ты“ было и бесповоротное отречение, и моление смиренное, горькое, и какое —то право... Нежданов это право признал тем, что сам начал говорить Маркелову ты). — Слушай! Я тебе сейчас сказал, что я от счастья любви отказался, оттолкнул его, чтобы только служить своим убеждениям... Это вздор, бахвальство! Никогда мне ничего подобного не предлагали, нечего мне было отталкивать! Я как родился бесталанным, так и остался им... Или, может быть, оно так и следовало. Потому руки у меня не туда поставлены — мне предстоит делать иное. Коли ты можешь соединить и то и другое... любить и быть любимым... и в то же время служить делу... ну, так ты молодец! — я тебе завидую... но сам я — нет. Я не могу. Ты счастливец! Ты счастливец! А я не могу. Маркелов говорил все это тихим голосом, сидя на низком стуле, понурив голову и свесив обе руки как плети. Нежданов стоял перед ним, погруженный в какое—то задумчивое внимание, и хотя Маркелов и величал его счастливцем, он не смотрел и не чувствовал себя таким. — Меня в молодости обманула одна... — продолжал Маркелов, — была она девушка чудесная — и все—таки изменила мне... для кого же? Для немца! для адъютанта!! А Марианна... Он приостановился... Он в первый раз произнес ее имя, и оно как будто обожгло его губы. — Марианна не обманула меня; она прямо объявила мне, что я не нравлюсь ей... Да и чему тут нравиться? Ну — отдалась она тебе... Ну что ж? Разве она не была свободна? — Да постой, постой! — воскликнул Нежданов. — Что ты такое говоришь?! Какое — отдалась! Я не знаю, что тебе написала твоя сестра; но уверяю тебя. |
