|
— Подождать еще... Чего же? — Последних инструкций. („А ведь я вру“, — думалось Нежданову.) — От кого? — От того... ты знаешь... от Василия Николаевича. Да вот еще надо подождать, чтобы Остродумов вернулся. Марианна вопросительно посмотрела на Нежданова. Скажи, ты когда— нибудь видел этого Василия Николаевича ? — Видел раза два... мельком. — Что, он... замечательный человек? — Как тебе сказать? Теперь он голова — ну, и орудует. А без дисциплины в нашем деле нельзя; повиноваться нужно. („И это все вздор“, — думалось Нежданову.) — Какой он из себя? — Какой? Приземистый, грузный, чернявый... Лицо скуластое; калмыцкое... грубое лицо. Только глаза очень живые. — А говорит он как? — Он не столько говорит, сколько командует. — Отчего же он сделался головою? — А с характером человек. Ни пред чем не отступит. Если нужно — убьет. Ну — его и боятся. — А Соломин каков из себя? — спросила Марианна погодя немного. Соломин тоже не очень красив; только у этого славное лицо, простое, честное. Между семинаристами — хорошими — такие попадаются лица. Нежданов подробно описал Соломина. Марианна посмотрела на Нежданова долго... долго... потом промолвила, словно про себя: — У тебя тоже хорошее лицо. С тобою, думаю, можно жить. Это слово тронуло Нежданова; он снова взял ее руку и поднес было ее к губам... — Погоди любезничать, — промолвила, смеясь, Марианна — она всегда смеялась, когда у ней целовали руку, — ты не знаешь: я перед тобой виновата. — Каким это образом? — А вот как. Я в твоем отсутствии вошла к тебе в комнату — и там, на твоем столе, увидала тетрадку со стихами (Нежданов дрогнул: он вспомнил, что он, точно, забыл эту тетрадку на столе своей комнаты). — И каюсь перед тобою: не сумела победить свое любопытство и прочла. Ведь это твои стихи? — Мои; и знаешь ли что, Марианна? Лучшим доказательством, до какой степени я к тебе привязан и как я тебе доверяю — может служить то, что я почти не сержусь на тебя. |
