|
.. вот и все. Валентина Михайловна нетерпеливо покачала головою с боку на бок — и снова опустилась на кресло. — Оставим его. Retournons a nos moutons. Итак, ты любишь господина Нежданова? — Да. — И намерена продолжать... свои свиданья с ним? — Да; намерена. — Ну... а если я тебе это запрещу? — Я вас не послушаюсь. Валентина Михайловна подпрыгнула на кресле. — А! Вы не послушаетесь! Вот как!.. И это мне говорит облагодетельствованная мною девушка, которую я призрела у себя дома, это мне говорит... говорит мне... — Дочь обесчещенного отца, — сумрачно подхватила Марианна, — продолжайте, не церемоньтесь! — Ce n'est pas moi qui vous le fait dire, mademoiselle! Но во всяком случае этим гордиться нечего! Девушка, которая ест мой хлеб... — Не попрекайте меня вашим хлебом, Валентина Михайловна! Вам бы дороже стоило нанять француженку Коле... Ведь я ему даю уроки французского языка! Валентина Михайловна приподняла руку в которой она держала раздушенный иланг—илангом батистовый платок с огромным белым вензелем в одном из углов, и хотела что—то вымолвить; но Марианна стремительно продолжала: — Вы были бы правы, тысячу раз правы, если вместо всего того, что вы теперь насчитали, вместо всех этих мнимых благодеяний и жертв, вы бы в состоянии были сказать: „Та девушка, которую я любила...“ Но вы настолько честны, что так солгать не можете! — Марианна дрожала, как в лихорадке. — Вы всегда меня ненавидели. Вы даже теперь, в самой глубине вашего сердца, о которой вы сию минуту упомянули, рады — да, рады тому, что вот я оправдываю ваши всегдашние предсказания, покрываю себя скандалом, позором — и вам неприятно только то, что часть этого позора должна пасть на ваш аристократический, честный дом. — Вы меня оскорбляете, — шепнула Валентина Михайловна, — извольте выйти вон! Но,уже Марианна не могла совладать с собою. — Ваш дом, сказали вы, весь ваш дом, и Анна Захаровна, и все знают о моем поведении! И все приходят в ужас и негодование... Но разве я что—нибудь прошу у вас, у них, у всех этих людей? Разве я могу дорожить их мнением? Разве этот ваш хлеб не горек? Какую бедность не предпочту я этому богатству?. Разве между вашим домом и мною не целая бездна, бездна, которую ничто, ничто закрыть не может? Неужели вы — вы тоже умная женщина — вы этого не сознаете? И если вы питаете ко мне чувство ненависти, то неужели вы не понимаете того чувства, которое я питаю к вам и которого я не называю по имени только потому, что оно слишком явно? — Sortez, sortez, vous dis—je. |
