Она наклонилась к нему. Попросила спичку; верхняя часть туловища чуть перегнулась в поясе, голова отведена назад так, что все тело выгодно закутано в пелену шелка, джаза и света под «ЖИВОЙ МУЗЫКОЙ ВЕСЬ ВЕЧЕР». Ей только фоторамки из полированного алюминия не хватало до культового образа, одновременно нереального и запоминающегося. Он видел это платье на картинках с нанокамер, в ролике с Виком Серотонином. И что еще важнее, видел его четырнадцать дней назад, когда девушка выбрела, спотыкаясь, из туалета в кафе «Прибой», такая дезориентированная неоновыми огнями и музыкой, словно сегодня на свет родилась. Ее по-прежнему окружала аура недооформленности, лабильности. Улыбалась она несмело, но платьем обещала многое.

– Я тут часто бываю, – продолжил Эшманн. – Мне нравится здешний бэнд. А вам?

Он на миг отвлекся – раскурить трубку. Отпил немного рому.

– Они, как всегда, испытывают вину, – сказал он.

– Вину?

– Мастерская игра аккордеониста скрывает не интеллект и не душевное расположение, но лишь компульсивное расстройство. Не будь тут никого, он бы все равно играл, сам для себя, соревнуясь сам с собой и с последующими версиями самого себя, рождаемыми этим процессом, пока в итоге вся его неизменная личность не вытекла бы вовне, чтоб он мог расслабиться на секунду в резком свете и сигаретном дыму, как уловленный на старом черно-белом снимке джазмен древности. Вы понимаете?

– Это просто музыка, – заметила девушка.

– А возможно, – согласился сыщик. Детективу кажется, – подумал он, – что все на свете с двойным дном. Он предложил ей другой коктейль, но девушка лишь рассеянно взглянула на него, словно не поняв услышанного, так что Эшманн продолжил: – Тот, что старше, пришел к иной трактовке, и она может показаться его коллеге слишком простой и самоочевидной. Он считает, что музыка возможна только потому, что невозможна в принципе. – Эшманн едва заметно усмехнулся собственным премудростям. – В итоге, – закончил он, – Вселенная ныне вовлечена в процесс постоянного пересоздания себя самой, руководствуясь двумя-тремя инвариантными правилами и устаревшим музыкальным инструментом под названием «саксофон».

– Но вина? Разве этого достаточно, чтобы они испытывали вину?

Детектив пожал плечами.

– Они соучастники. Вопрос лишь в выборе слов. Лично я предпочел бы нью-нуэвское танго. Оно более душевное.

Она посмотрела на него, отодвинула стул и рассмеялась нервным смехом, показав следы помады на белых зубках. От нее повеяло сильным теплым ароматом – дешевеньким, не слишком скрывающим немытое тело; в каком-то смысле это его успокаивало.

– Прощайте, – сказала она. – Хотя, может, еще увидимся.

Эшманн посмотрел, как она уходит, затем, допив ром, беззвучно выскользнул вслед за нею в черное сердце города, наполненное теплым воздухом. Он обонял ароматы вины и возбуждения, источаемые жалюзи на окнах. Он обонял ее восторг от пребывания здесь, в красочном городе Саудади. Разве она не слышит его шагов? Он не понимал, как она представляет себе мир, но был уверен, что она его не забыла; насколько это опасно? Он последовал за ней в дом без горячей воды и лифта за молокозаводом на Тайгер-Шор, взбежал по нескольким пролетам металлической наружной лестницы, чтобы перехватить ее у двери, опустив руку на теплое плечо. Она завозилась с ключами, заслышав его топот. Уронила. Подняла.

– Стойте! – приказал он. – Полиция. Без меня не входить.

Она уставилась на него отчаянным взглядом, потом за его плечо, словно там было что-то еще, кроме города.

– Пожалуйста! – взмолилась она.