– Кто там?

– Помните меня? – спросил Вик. – Вы хотели со мной увидеться. Вы хотели, чтоб я вам помог.

– Заходите, мистер Серотонин.

Вик взлетел по лестнице через две ступеньки.

«Я страшусь неизвестного, – писала она, – но известного бояться куда хуже». Много страниц подобных рассуждений. Много записей о дорогостоящих покупках: рикши бизнес-класса напрокат, обеды-ужины в дорогих ресторанах вроде «Эльс и Энсиентум», нижнее белье от Уэст, умные книги в «Паркер и Брайт». Описания боев: сполохи горящей нефти, своеобразная антииллюминация над ареной, запах жженой корицы, культивары в бивнях и татуировках, вздыбленные члены, как у жеребцов, неожиданный укол восьмидюймовой пикой – а потом что-то скользкое, свитое кольцами вылетает наружу и падает остывать в тень. «Моральная сторона всего этого, как мне кажется, никого не заботит», – подытожила она после боев. Отлично. Не слишком глубокая мысль, но вполне понятная. Такого дневника путешествий и можно было ожидать. И тут ее снова уносило: «На всем вокруг жирный грязный налет уже известного. На что угодно пойду, чтобы избежать уже известного».

Трудно было ее классифицировать. Сперва казалось, что она в Саудади провела много времени; потом казалось, что нет. Но если она и принадлежала к какому-то другому месту, то ключей к разгадке не оставила. Возникал образ женщины, которая удостоилась существенных привилегий одной планетой раньше, чем удержала в памяти, и, как следовало ожидать, потерялась в космосе. Время, свободное от еды, покупок и прогулок по городу, она проводила дома, и ее напряжение нарастало. Она писала, что любит свою квартиру, но отношения с городом у нее не складываются, получаются неконструктивными. Несмотря на это, она не пыталась сесть на корабль и улететь отсюда, как на ее месте поступила бы любая туристка.

«Обречена ли я на такую жизнь? – спрашивала она себя. – И обречены ли на нее другие существа? Такой ли они ее воспринимают?» Вику стало любопытно, кто эти другие существа.

Но ответов не находилось, а язык дневниковых записей оставался смутным, потому что истинный их предмет – глодавшее автора беспокойство – никуда не уходил, но и не получал отражения; и каждое сделанное в дневнике наблюдение словно бы наливалось двойным смыслом. В результате даже описания физических объектов казались слишком плотными и зашифрованными. Страницы источали запахи городского центра: кофе, духи, полированное дерево. Очень слабые нотки человеческих феромонов. Вику не удалось вообразить сцен секса. Запахи перемежались словами, будто те сами составляли часть его ощущений: «Мне постоянно снятся безумные сны. Человек выплевывает змею. Ему помогает еще кто-то. Крыша их дома в огне. Они сторонятся друг друга, но кажутся переплетенными, хотя язык их тел уже утратил всякий смысл. Ждет ли меня нечто подобное в Зоне? Сулят ли это мои сны? Не хочу туда идти, но должна». Вик, не находя объяснений такой комбинации паралича и потребности, раз за разом возвращался к записи, которая первой попалась ему на глаза: «В смятении ли я, когда вспоминаю или пытаюсь вспомнить пору, предшествующую детству?» И, как если бы этого было недостаточно: «Огромные долгоножки, стрекозы и саранчовые каким-то образом заполонили мою жизнь и обрели для меня символическое значение. Это инопланетные виды, воплощения инаковости, хрупкие и устрашающие, хотя и сами они, как кажется, пугались меня. Они обычно заводили разговор через посредство женщины, которая мне известна как Девушка, Лежащая под Стрекозой. Она переводила для них, захваченная ими, наэлектризованная, вытолкнутая прочь из себя, одержимая их потребностью.