– Пожалуйста! – взмолилась она. – Я не знаю, что сделала не так.

– И я тоже не знаю.

Он хотел побывать там, что бы дальше ни случилось.

Квартира была голая: серые половицы, единственная лампочка без абажура, одинокий деревянный стул. На стене против окна тени ставен падали на постер с эмблемой «SURF NOIR».

– Ну-у, – протянула она, – а почему бы вам не присесть?

Она наклонилась расстегнуть ему плащ, и Эшманн на миг углядел ее груди в разрезе красного платья. Она присела, и он услышал ее дыхание. Негромкое, слегка хриплое, как у простуженной. Потом она освободилась от платья и села на Эшманна верхом. Так близко, что он теперь понял: в неоновом свете кафе «Прибой» ее походка, тени под глазами, застрявшая в обрамленных нежным пушком уголках рта печаль обманули Эшманна, выставив девушку старше истинных лет. Когда он кончил, она прошептала:

– Туда. Теперь туда.

Она уже месяц в одном и том же платье. Она жертва, но чего и чья? Он не знал. Он понятия не имел, что она такое. Почему он обоняет ее запах, но не чувствует собственного? От этой мысли ему стало не по себе.

– Где ты спишь? – озадаченно спросил он. – Тут же кровати нет.

Девушка на миг смутилась. На очень краткий миг. А когда Эшманн тряхнул головой, прочищая мозги, и развернулся заплатить ей, она уже стояла в углу комнаты, в бессловесной панике глядя в точку между стен. Она узнала достаточно, чтобы понять, чего от нее хочет город, но не более. Новая одежда валялась на полу, чистая, но смятая, словно девушка пыталась ее носить, но не понимала как. Она собирала разные предметы: цветные перышки на палочке, непочатую бутылку «Девяностопроцентного неона»… Под его взглядом девушка начала таять, но Эшманна вынесло на металлическую лестницу задолго до окончания процесса. Он вернулся в Лонг-бар и пил, пока руки не перестали трястись. Окруженный светом и музыкой, он подумал расслабленно: Какая разница, кто она, если в этом месте каждый вечер нечто вторгается в мир? И виновато отчитался ассистентке:

– Думаю, я начал понимать, что здесь происходит.

– Заплатить можешь в любое время, – сказала ему Лив Хюла из-за оцинкованной барной стойки.

– Ну да, – отозвался Вик.

Он молча постоял еще пару минут, потом поднял воротник и ушел.

Лив Хюла оттирала пятно на стойке. Покончив с этим, кинула тряпку в раковину.

– Всегда рада тебя видеть, Вик, – тихо проговорила она. – Приходи еще.

Поднялась наверх и включила «Радио Ретро», но там как раз объявляли предстоящие вечерние бои, а это ей напомнило про Джо Леони.

Снаружи простирался Саудади.

В одну сторону – высокие черные и золотые башни делового центра и туристических отелей, исчерканные загадочными шифрами огней; в другую – пастельные тона Корниша утопают в закате неестественно горячих зеленого и розового оттенков. Между ними – море; где-то сразу за величественным накатом прибоя – горизонт, будто складка на листе бумаги цвета голубиного пера. Ветра с моря продували улицы, принося ароматы морепродуктов и дешевой выпивки; они были настойчивы, как рука на плече. Отели пустели, бары переполнялись, из всех дверей неслись басовые рулады сёрф-нуара.

Вик Серотонин шел, равнодушный к ним, не переставая пожимать плечами.

Вик был крайне озадачен. В одном кармане он нес дневник в кожаном переплете, в другом держал пистолет Чемберса.

Он спустился по Стрэйнт до пересечения с верхними номерами Нейтрино, где двое рикш и их клиенты уже увязли в предвечерней пробке, свернул налево на Кахуэнгу и добрался до Хот-Уоллс. У него ушло пять минут на поиски нужной двери; шесть этажей узкого высокого дома были заняты квартирами.