|
Она переводила для них, захваченная ими, наэлектризованная, вытолкнутая прочь из себя, одержимая их потребностью. У нее не осталось собственной жизни. Она стала радио, ретрорадио. Она лежала на сыром черном пепле. Это была я. Они сидели над ней, дрожа. Они пытались объяснить через ее посредство, как скверно все обернулось. Как их сюда забросило волею неконтролируемых обстоятельств. И что они не стремились сюда попасть. В каком-то смысле они и суть мои родители, но в мир, каким мы его знали, никогда не стремились попасть».
«Между инцестом и инсектом, – подытоживала она, – различие всего в букву». Даже для детства на другой планете переживание экстремальненькое.
«Миссис Элизабет Кьелар, – писала она снова и снова, как девочка, перебирающая будущие имена для побега из дорогой нью-венусборгской школы. – Элизабет Кьелар. Миссис Кьелар». Вику имя показалось неудобным, но все же это было имя. Она стояла, неуверенно глядя на него. Шубка, вызвавшая такой восторг у Ирэн, была небрежно накинута поверх атласной комбинации цвета устричной мякоти, и в коридорном свете казалось, что под тонкими ключицами клиентки залегли синие тени. – Извините, – проговорила она. – Я… – Извинений, – сказал Вик, – всегда оказывается недостаточно. Он оттолкнул ее и вошел в квартиру. Апартаменты вмещали семь или восемь комнат, и все межкомнатные двери были распахнуты, открывая полный обзор анфилады. По всей длине ее, на левой стене, тянулись одинаковые окна, подсвечивая квартиру, точно ресторан или галерею. Вик чувствовал, как клиентка стоит позади, зябко кутаясь в шубку, наблюдая за ним с неизменным мягким удивлением. От нее пахло духами «Anaïs Anaïs» и каким-то дорогим цветочным мылом. – Вы же это понимаете, – настойчиво произнес он, не оглядываясь, – но до сегодняшнего дня никогда не признавали. – Он помахал в воздухе дневником. – Зачем вы мне это отдали? Она тихо притворила дверь. – Вы сердитесь, – сказала она. – Не понимаю, почему вы так сердитесь. – Я не могу работать, когда настолько не уверен в клиентке. – Не хотите выпить? – Она словно бы собралась с мыслями. – Я спала, когда вы пришли. Пожалуйста, проходите, выпейте чего-нибудь. – Я хочу знать, – сказал Вик, – что, по вашему мнению, вы можете от меня получить. – Так не пойдет. Вы очень сердились. Я больше опасалась вас, чем этого места. – Может, вам сейчас так и кажется, – отозвался Вик. В конце концов, а что ему оставалось, как не пожать плечами? Он прошел за ней по странной анфиладе комнат, принял предложенный бокал, сел на краю софы, покрытой зеленой синелевой накидкой, и стал смотреть, как клиентка устраивается на другом краю, подальше от Вика. Она села, поджав колени. Распахнула шубку и посмотрела на Вика в ответ. Вик представил себе пантомиму: вот он встает, аккуратно кладет ее дневник на столик, что означало бы: с меня хватит, и спокойно уходит, не сказав больше ни слова. На столике стояла узкая стеклянная ваза. По утрам резкий утренний свет наверняка падает сквозь нее, присоединяя прозрачную тень вазы к четкой тени оконной рамы. – Вы любите этот напиток? – спросила она. – Вы его предпочитаете в таком виде? Помолчав немного, он сказал: – Когда вы появились в баре Лив Хюлы, я вас за туристку принял. Я ошибся. Вы на нас обоих навлекли опасность. – Мистер Серотонин, я… – Посмотрите на меня, – попросил Вик. – Послушайте. Я вам вот что скажу. |
