– Днем тут красивее.

Привстав, он неподвижно смотрел на море.

– Они тут же вызвали меня, – говорил Эшманн. – Там было жарко.

От желтоватых страниц удушающе пахло солью и пылью.

– Запах лез в нос и рот.

Тело лежало в странной позе, выгнутое клином, – одна кисть загнута под спину, другая покоится на каком-то номере «Харперс и Куин», левая рука сжимает пустой стакан; дешевое, выцветшее от солнца платье-распечатка смялось и задралось, обнажая желтое бедро; но, как отметили люди в форме, ни одна из груд ретромакулатуры при падении не пострадала. Не было и следов борьбы. Казалось, что убийца двигался в доме так же скованно, как и любой другой посетитель. Под мышкой у женщины были вытатуированы строчки: «Ниспошли мне сердце неоновое, с любовью его пошли, найди меня внутри».

Когда труп перевернули, оказалось, что в другой руке письмо, которое Эшманн ей написал еще в пору их молодости. Следователь, несколькими годами моложе Эшманна, неохотно подозвал того, и Эшманн постоял мгновение, разглядывая письмо, но казалось, что голубоватая бумага, которой он тогда воспользовался, заинтересовала сыщика больше, чем сами строки послания; потом отошел и озадаченно остановился в центре лабиринта. Люди в форме говорили друг с другом тихо и взглядов Эшманна избегали. Он это все понимал, но могло показаться, что подобное зрелище видит впервые, хотя, выглянув между жалюзи, узрел бы Кармоди, Манитаун, мол в гавани и весь остальной город, начерченный резкими четкими линиями татуировки в подмышке залива на фиолетовом свету.

– Что я мог сделать? – спросил он теперь ассистентку.

– Они правильно поступили, что не дали вам взяться за это дело.

– Правильно ли? – Он пожал плечами, словно на таком удалении в прошлое это уже не было важно. – Я им говорил: «Вы уж потрудитесь как следует». Я сказал: «Потом доложите мне в подробностях». Потом меня кто-то оттуда увез, кто-то сияющий и амбициозный, как ты, и тоже полиглот. Я попал под подозрение, хотя никогда не работал в Кармоди и татуировок не умел наносить.

Он огляделся.

– Тут днем лучше. Больше света.

Больше света, теплый ветер на краю скалы, шепот прибоя далеко внизу. Несколько трухлявых сосенок, истоптанный ногами туристов клочок красной почвы. Невероятное чувство свободы, о котором он с тех пор сожалел ежедневно.

– Отвези меня обратно, – попросил он. – Вижу, позавтракать не получится.

На пути обратно к Эшманну вернулась сосредоточенность, охватившая его, когда Вик Серотонин вчера днем покинул полицейский участок. На крыльце бунгало он некоторое время постоял, перебросив через плечо мокрый дождевик и глядя, как ассистентка трехточечным разворотом направляет «кадиллак» вверх по Марикашелю, в центр Саудади.

– Ты от моих теневых операторов об этом узнала, – обвинительно заметил он. – Умно. Надеюсь, ты добилась желаемого.

– Никогда мне вас не понять.

– Никому никого никогда не понять, – сказал он. – Нам обоим нужно немного отдохнуть.

Ассистентка ничего этим не добилась, только загнала Эшманна глубже внутрь себя, в место, которое теперь казалось ей куда более сложным лабиринтом, нежели возведенный его покойной женой. Не заезжая домой, ассистентка отправилась прямо на Си-стрит, на бакоферму. И невесть почему выбрала мягкую и слабовольную, в сравнении с предложенной баком, версию себя. Убралась в доме 1950-х, выбрала одежду 1950-х, особое внимание уделив шелковым дамским панталонам, и стала ждать, пока мужчина из 1950-х вернется домой, размышляя, перекинется ли он с ней словом хоть раз, но в основном – воображая его грубоватые, покрытые табачными пятнами пальцы на своем теле.