— А-а-к-х! — тишину порезал хриплый вздох и от неожиданности Аглая даже вскрикнула.

Доктор и санитарка обернулись.

Гробовский, лежавший все это время неподвижно, зашевелился. Очнулся!

— Я… жив что ли? — удивлению его не было предела. — Петров… Иван Палыч… доктор… зашил что ли получается меня? Ох, болит все, словно под колесницу попал.

Иван Павлович поспешно подошел к нему, мягко взяв за плечи, сказал:

— Лежите, Алексей Николаич. Операция прошла хорошо, пулю извлекли, но вы еще слабы. Не двигайтесь, дьявол вас возьми!

Гробовский, морщась от боли, попытался приподняться, его дренажная трубка натянулась, и Аглая ахнула, бросившись к нему. Но поручик, стиснув зубы, упёрся локтем в стол.

— Что за шум там?

Он кивнул на окно.

Доктор ответить не успел. Закричал Заварский.

— Петров, время вышло! Отдай сатрапа, или больница сгорит за эсеровскую правду!

Гробовский, услышав это, побагровел, его усы задрожали.

— Заварский… чёрт беглый… Вот ведь с-сукин сын! Это он… он меня в поезде… Совсем значит страх потерял, явился. Ну ничего. Я его уму-разуму научу!

С этими словами он принялся оглядываться.

— Шинель… где моя шинель?

— Да она в крови вся… Порезать пришлось ее, чтобы с вас стянуть, — ответила Аглая. — Вон там, в углу.

Гробовский рухнул на колени, принялся рыться в вещах.

— Где же… Ага, вот он!

Он извлек из кармана револьвер.

— Сейчас я тебе покажу, свободу мысли, ирод! — и повернувшись к доктору, прорычал: — Будем отстреливаться! Этот каторжник… не возьмёт меня… и больницу твою… не отдам ему!

Доктор шагнул к Гробовскому.

— Вам нельзя в таком состоянии даже вставать, а уж отстреливаться — тем более! Вы еле живы, дренаж порвёте!

— Нет уж, Иван Палыч, сил у меня как раз предостаточно. Оно, знаешь ли, когда понимаешь, что мог умереть, а до сих пор жив, придает стимул определенный, окрыляет что ли. Черт его знает, как это словами передать, поэт бы лучше наверное написал бы. Но в общем, ты за меня не переживай. Это мне сейчас в пору о тебе и больнице переживать. Понял я кое-что про тебя. Важное понял.

В этот миг дверь операционной скрипнула, и в проёме показались трое — раненые солдаты, что лежали в палате.

— Иван Палыч, мы слыхали выстрел! — сказал один. — Ну и разговор тоже слышали на улице. Недруги получается пришли к нам. Мы это, с вами.

— Да вам лежать всем нужно! — почти закричал доктор.

— Успеется, — отмахнулся вояка. — Родина в опасности — а мы лежать. Нет, мы с вами. Умрем — но не сдадимся!

— Верно! — кивнул второй. — Ты нас латал, зашивал, лекарством поил, теперь мы за тебя — хоть на штык! А у вас вон и оружие имеется.

Он кивнул на Гробовского.

— Братцы, спасибо конечно, — сказал доктор. — Но в палату идите. Заварский — это не ваш бой. Я с ним поговорю…

— Разговорами тут уже, Иван Палыч, не поможешь, — ответил Гробовский.

И приник к окну.

Иван Палыч понял — спорить было бесполезно.

— Ладно, — махнул он. — Только к окну не подходите. Вон, лучше Аглаю стерегите, если вдруг чего…

Гробовский выбил стекло в окне, поднял револьвер. Рука дрожала.

— Вот ведь ирод, с-сукин сын! — совсем тихо выругался он и выстрелил.

Пуля ушла высоко. Заварский взвизгнул от неожиданности.

А Гробовский вдруг побледнел и начал заваливаться в бок — слабость и остатки эфира в крови выключали его мозг.