Парень хмыкнул, шагнул ближе, и свет лампы из хибары упал на его лицо. Лет двадцати, с длинным носом, светлыми волосами, прилизанными под мокрую шапку, и рыжей щетиной, которая не добавляла ему солидности. На шее болтался крест, но не простой, а с какими-то вычурными узорами, явно дорогой.

Гость затянулся цигаркой, не сводя с Артёма насмешливого взгляда.

— Не прикидывайся, дохтур, — сказал он, растягивая слова. — Аристотель я.

— Аристотель⁈

— Аристотель Егорович Субботин, — важно добавил парень, приподняв вверх длинный нос. — Сын Егора Матвеича. Бате худо, колотун бьёт, аж стены дрожат. Послал за марафетом. Давай, не тяни, знаю, у тебя есть.

Артём нахмурился, пытаясь сложить кусочки загадки. Егор Матвеич Субботин — имя абсолютно незнакомое. Позвать Аглаю, чтобы уточнить? Да темно уже, не охота беспокоить.

— Колотун от чего? — спросил Артем. — Болезнь какая-то? Приступ?

— Вчера приступ был у отца, — недовольно проворчал Аристотель. — Весь день как припадошный горькую глушил с гостями из города, а теперь страдает. Сейчас вот укол просит чтобы ты ему прислал. Давай скорее, шевелись, дохтур! Вымок весь! А еще назад ехать.

Укол… До Артёма начало доходить. Не лихорадка, не болезнь. Похмелье. Абстинентный синдром. Этот Егор Матвеич напился до чёртиков, а теперь ему нужен морфин, чтобы снять ломку. И этот Аристотель, его сын, пришёл за дозой, будто за хлебом в лавку.

— Морфин, что ли? — уточнил Артём. — Это ты «марафетом» зовёшь?

Аристотель ухмыльнулся, обнажив редкие пожелтевшие от табака зубы.

— А ты шустрый, дохтур. Ну, давай, тащи. Батя ждать не любит, а мне с ним ещё возиться. Две ампулы, как обычно.

«Как обычно». Эти слова укололи Артёма. Значит, Иван Палыч, чьё тело он занял, уже снабжал Субботиных морфином. Регулярно? Желудок парня сжался от отвращения. Он вспомнил шкаф, две жалкие ампулы, которые он нашёл для Марьяны. Для девочки, которая корчилась от боли. А этот наглец хочет забрать их для пьяницы, которому не хватает самогонки⁈

— Нет. — Отрезал Артём. — Ничего я тебе не дам. Так и передай отцу своему. Морфина нет, и не будет. Капустный рассол лучше пусть пьет, полезней будет.

Аристотель замер, его ухмылка медленно сползла с лица. Такого ответа он явно не ожидал.

Гость выпрямился, шагнул ближе, и огонёк цигарки опасно качнулся в темноте.

— Ты чё, дохтур? — прошипел он, понизив голос. — Забыл, кто мой батя? Он тебя в порошок сотрёт, если я пустой вернусь. Давай, не трынди, тащи марафет, или пожалеешь.

Артём почувствовал, как гнев, который он с таким трудом усмирил, снова закипает.

Он шагнул вперёд, оказавшись почти вплотную к Аристотелю, и посмотрел ему прямо в глаза. Ростом он был чуть ниже паренька, но в его взгляде была сталь, которой явно не ожидал этот деревенский хлыщ.

— Слушай сюда, Аристотель Егорович, — сказал Артём, чеканя каждое слово. — Я сказал: нет. И не будет. Хочешь своему бате помочь — тащи его сюда, я посмотрю. Физраствор могу прокапать. Но морфин? Забудь. У меня больные, которым он нужнее. А теперь вали, пока я тебе по шее не навешал.

Аристотель прищурился, его рука с цигаркой дрогнула, но он не отступил сразу. Несколько секунд они стояли, глядя друг на друга, и дождь шуршал между ними, как ядовитая змеи.

Дуэль взглядов продолжалась довольно долго. Наконец Аристотель не выдержал, дрогнул. Потом сплюнул на крыльцо, запулив цигарку в грязь.

— Ладно, дохтур, — процедил он, отступая. — Запомню я тебя. Батя слова твои передам, об этом не беспокойся. Ещё пожалеешь, что так сказал.

Он повернулся и шагнул в темноту, его фигура растворилась в дожде, но Артём успел заметить, как Аристотель бросил на него последний взгляд — злой, не сулящий ничего хорошего.