Он протянул карабин обратно мне. Я достал из чехла перевязь с патронами, надел на плечо, поставил карабин рядом с собой.

— Куда стрелять прикажешь, государь? — спросил я.

Царские рынды на всякий случай переместились поближе к его столу, готовясь в случае чего закрыть государя собой или же броситься на меня, хотя такие глупые мысли мне даже в голову не приходили.

В глубине души я побаивался, что царь пожелает, чтобы я стрелял в кого-то из гостей или ещё что-нибудь в этом духе, но нет. Передо мной поставили жареного поросёнка на блюде. В отдалении, конечно, в двадцати шагах от меня.

— Давай, новик, поохоться, — усмехнулся царь. — А мы считать будем.

На линии огня никого не было, можно спокойно стрелять.

— Раз! — громко произнёс царь.

— Два! — подхватили все остальные.

Я опомнился, начал спешно заряжать мушкет. Вчерашние стрельбы мне всё-таки пригодились, я хотя бы освежил в памяти порядок действий. Скусил патрон, насыпал пороха, шомполом забил пулю. Вскинул ствол, пальнул по румяному поросю. Выстрел прогрохотал на весь зал, всё затянуло едким дымом. Он ещё не успел рассеяться, как я уже забивал новую пулю. Уверен, какой-нибудь капрал Преображенского гвардейского полка времён Петра Великого справился бы раза в два быстрее.

— Тридцать пять! — грянули все одновременно со вторым выстрелом.

Кажется, я даже и третий успеваю.

— Пятьдесят семь! — бояре и князья даже стучали кружками по столу и топали ногами, словно толпа в трактире.

В итоге за минуту я выстрелил трижды, хотя для того, чтобы успеть в третий раз, пришлось просто бросить шомпол вниз и почти не целиться. Но у меня получилось. Гости захлопали и заулюлюкали, зрелище для них выдалось на славу. Царь тоже насмешливо улыбался в усы.

Я поклонился, снял перевязь, убрал карабин в чехол, снова поклонился государю. Один из слуг забрал мой подарок. Пока кланялся, заметил, как тлеет на дорогом ковре обрывок бумажного пыжа. Пришлось шаркнуть ногой, словно французский мушкетёр на приёме у короля, чтобы затоптать его, пока не разгорелось пламя.

— На поросят охотиться ты горазд, — усмехнулся царь. — А под стрелами татарскими сумеешь так? Или когда на тебя кованая рать скачет?

— Против лыцарей повоевать не довелось, а с татарами уже встречался, — сказал я. — Возле Путивля сторожевую службу нёс этой весной.

— И чего же ты в Москве, а не в Путивле? — хмыкнул царь.

— В полон к татарам угодили, сбежать удалось. Воевода Матвей Иванович согласно царскому указу нас и отпустил по домам, — сказал я.

— Стало быть, и кровь на службе царской пролить успел? — произнёс Иоанн Васильевич. — Иди-ка сюда.

Я подошёл, настороженно поглядывая то на царя, то на его ближников, большая часть из которых радела скорее о собственном процветании и богатстве, а не о судьбе государства.

— Добрую ты пищаль измыслил, — сказал царь, снимая с мизинца золотое кольцо с квадратным изумрудом. — За то жалую тебе перстень.

Я поклонился, принял подарок. Руку целовать не стал.

— А за кровь пролитую и страдания в полоне жалую тебе опричный кусок с царского стола, — продолжил государь, и один из его стольников отхватил ножом здоровенный кусок жареного порося. Кажется, того самого, на которого я и охотился.

Бояре закричали «любо», загомонили, начали пить за моё здоровье и меткость. Всем понравилось и моё представление, и пальба, и царский подарок. Иоанн Васильевич отпустил меня взмахом руки.

— Дозволь, государь, слово молвить? — спросил я.

Царь нахмурился. Всё-таки, он меня уже отпустил, показывая, что разговор окончен. Моя настойчивость могла выйти мне боком.