А именины уже завтра.

Гулять собиралась вся Москва, Иванов день отмечали с размахом, достойным открытия Олимпиады, пусть даже всемогущая православная церковь не одобряла таких развлечений. И на царский пир тоже можно было попасть, было бы желание и достаточное рвение. У меня и того, и другого хватало с избытком.

В деревнях так и вовсе день Иоанна Крестителя, или Ивана Купалы, если по-простому, отмечали почти как язычники, с кострами, венками, обрядами и песнями. Языческое тесно переплеталось с христианским, и никакие указы митрополитов и патриархов не могли вытравить древние народные традиции.

— Нет, всё же ловко ты придумал, — хмыкнул дядька, когда мы выбрались обратно к дороге и поехали в сторону города. — Если и впрямь к государю попадёшь, он такую игрушку точно оценит.

— Дай-то Бог, — вздохнул я.

От этого мушкета, на который я потратил все сбережения, зависело слишком многое. А я не люблю складывать все яйца в одну корзину.

До Москвы добрались быстро, лавируя между подводами с сеном и телегами с продовольствием, ежедневно прибывающими в город из окрестных деревень. Все готовились к завтрашнему празднику.

Праздников тут было больше, чем красных дней в производственном календаре, выходило так, что обычный вольный крестьянин отдыхал даже чаще, чем какой-нибудь менеджер или рабочий. Да, во время страды работать приходилось от зари до зари, там один день весь год кормит, но в остальном — график получался гораздо более щадящий, чем у его далёких потомков. Доиндустриальное общество, всё-таки, нет необходимости изо дня в день точить гайки или варить кофе для пробегающих мимо белых воротничков.

На постоялом дворе истопили баню, запекли поросёнка с кашей, достали из погреба вино. Я, однако, не засиживался, мушкет нужно было вычистить и смазать перед тем, как дарить, и это дело я доверить не мог даже Леонтию. На это нехитрое дело я убил почти весь вечер, вспоминая, как иногда после стрельб чистили всю оружейку, высаживаясь рядком на взлётке с ветошью в руках.

А утром, под звуки колокольного звона, мы отправились в церковь. Праздник всё-таки, в первую очередь, церковный. На этот раз не в Успенский собор, выбрали церковь попроще, всё-таки в каждой слободе имелась своя собственная, и мы отстояли службу в ближайшей. А уже после того, как обедня закончилась, я метнулся в свою светёлку, забрал мушкет, упакованный в кожаный чехол с тесьмой, и мы с дядькой поехали к Кремлю.

На Красной площади уже вовсю начинались народные гуляния, доносилось звяканье бубнов и гудение жалеек, свист и песни. Там мы с Леонтием и распрощались, он отправился поглазеть на скоморохов, а я пошёл внутрь Кремля.

Пировал царь, по своему обыкновению, в Грановитой палате, у входа в которую уже потихоньку собирался народ. Царские рынды с саблями на поясах, варящиеся в броне на такой жаре, устало глядели на гостей, многие из которых обошлись шёлковыми рубахами и лёгкими летними охабнями. Хватало, впрочем и тех, кто решился надеть на пир тяжёлую московскую шубу, обшитую бархатом и парчой, и теперь потел как в сауне. Понты, как говорится, дороже денег, и мне вспомнились товарищи, ездящие в жару на авто с закрытыми окнами, чтобы все думали, что у них работает кондиционер.

Высокие горлатные шапки длиной чуть ли не в полметра, похожие на меховые цилиндры, бояре всё-таки предпочли скинуть и держать на сгибе локтя, как гусарский кивер, потому что под шапками у них была ещё и маленькая тафья. Выглядели все чрезвычайно важными персонами, словно они только что решали судьбы человечества. Я, в своей единственной парадной ферязи и потёртых запылённых сапогах, выглядел как случайный прохожий, невесть как прибившийся к знатным боярам и князьям.

На Руси, впрочем, все были равны, и родовитый князь, потомок Рюрика, Гостомысла или Гедимина, и простой боярский сын, так что никто не мог мне запретить уважить Иоанна Васильевича подарком на именины.