Я заказала такси до места, где меня схватил охранник, пересела в свою машину и медленно поехала домой с опущенными стеклами в надежде, что плохонький кофе из полицейского участка подарит хотя бы час бодрости. И только когда перед глазами предстала запутанная сеть улиц, я поняла, как ошибалась. Сначала поехала не туда – оказалась в незнакомом жилом районе и долго плутала, прежде чем вернулась на привычную дорогу. Но мое полусонное блуждание еще не самое страшное. Я вполне могла уснуть за рулем. Вот уж чего не хватало. Тем не менее благодаря прохладному ветру в лицо, кофе и яростным воплям The Runaways в стереосистеме я не сомкнула глаз и наконец-то – наконец-то! – после самой долгой и паршивой ночи в жизни припарковалась у нашего двухэтажного домика.

На пороге я, подавляя зевоту, медленно порылась в рюкзаке в поисках ключей и чуть их не уронила, когда нашла. Ловко поймала прямо над плиточным полом, но тут же сбила ногой бутылку молока. Вдалеке припадочно залаяла собака. Проклиная свою неуклюжесть, я высматривала в коридоре Гейба. Вот сейчас загорится свет, и сонный муж спустится ко мне… Но он все не появлялся. Наверное, крепко уснул.

Ключом в замок я попала со второго-третьего раза. Голова кружилась от усталости. Впрочем, как только открылась дверь, я моментально почуяла неладное.

Сначала в нос ударил запах – сразу даже не поняла какой. Просто не было привычного уютного аромата еды и стираного белья. Точнее, был, но все это перебивал другой запах. Неожиданный, чуждый, непонятный. Зловоние с душком железа, почти сладкое и похожее на… На что же?

Тут я догадалась. На запах мясной лавки на главной улице. Запах крови.

Но даже тогда я не поняла. Да и как такое понять?..

Не поняла, даже когда увидела красные пятна на полу в коридоре.

Не поняла, когда коснулась скользкой и липкой ручки.

Не поняла, когда вошла и увидела, как Гейб, навалившись на компьютерный стол, лежит в огромной луже крови.

Ведь… Ведь эта кровь – не его? В человеке не может быть столько… Наверняка отыщется объяснение – ужасное, безумное, невероятное объяснение?

– Гейб? – всхлипнула я. Он не шелохнулся. Экран монитора не горел, только лампочка системного блока мерцала в отражении темной лужи крови, натекшей со стола.

Подходить не хотелось, но выбора не было.

– Гейб! – позвала я отчаяннее, и вновь он не пошевелился. Наконец моя подошва коснулась тошнотворной скользкой жидкости. Я направилась к Гейбу, оставляя липкие следы на ковре.

Стоило мне дотронуться до его плеча, застрявшее в горле рыдание вырвалось отчаянным воем раненого зверя.

– Гейб, Гейб! Очнись! Очнись!

Он ничего не сказал, не поднял головы, ни единым жестом не показал, что меня услышал; я подперла его плечо своим, силясь приподнять.

Он был невыносимо тяжелый: четырнадцать стоунов[7] мышц и костей. Я даже не знала, получится ли его сдвинуть, но тут он завалился на спинку кресла, и мне открылось, что с ним сотворили.

Горло. Ему с чудовищной жестокостью перерезали горло, совершенно непостижимым образом: вместо хирургически точного сечения, как это обычно изображают, я увидела кровавое месиво, торчащее из рваной раны, будто кто-то или что-то вырвало ему трахею и оставило зловещий алый провал.

Мне стало дурно, я отшатнулась, прикрыв рот и едва не поскользнувшись в озерце крови. Из груди рвалось прерывистое дыхание, а подступающая волна тошноты стала невыносимой.

Гейб.

Я не могла отвести глаз от него, от головы, запрокинутой назад под столь неестественным углом, что не оставалось сомнений: он мертв, отрицать это бесполезно.