Прищурившись, Себастьян подползает ближе, чтобы получше увидеть, куда я показываю.

— Вон там?

— Нет… Кажется, ты сейчас смотришь на Ворона. А Дева… — я тяну его за руку, и в итоге она оказывается над моей грудью. Мое бешено колотящееся сердце вот-вот выскочит через горло и покинет тело. — Вот она.

— Да. Вот она, — с улыбкой шепотом повторяет Себастьян.

— А вон та яркая точка — это Венера…

Он взволнованно охает.

— Точно! Я помню…

— А рядом с ней — видишь плотное скопление? Это Плеяды, — говорю я. — Они постоянно приближаются друг к другу.

— Где ты все это узнал?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Себастьян тоже смотрит на меня. Наши лица так близко.

— От папы. После заката в походе дел мало, и остается только лишь жарить маршмеллоу, рассказывать страшные истории или наблюдать за звездами.

— Я всегда был предоставлен самому себе, и никто мне ничего про звезды не рассказывал, поэтому могу распознать разве что Большую медведицу, — отвечает Себастьян. Его взгляд опускается к моим губам.

— Без отца я бы тоже мало что узнал о звездах.

Себастьян отводит взгляд и снова смотрит на небо.

— У тебя замечательный отец.

— Он замечательный, да.

От его слов в груди становится больно. Отчасти потому, что мой папа действительно самый лучший, он хорошо знает меня и любит таким, какой я есть. А отчасти из-за того, что отец Себастьяна совершенно им не интересуется. Когда приеду домой, я запросто могу рассказать папе обо всем случившемся сегодня — даже о том, как мы лежали с Себастьяном на капоте старой маминой Камри, — и наши отношения не изменятся.

 Судя по всему, мысли Себастьяна сворачивают в том же направлении, поскольку после продолжительного молчания он произносит:

— Я не перестаю думать о том дне, когда отец крепко меня обнял. И готов поклясться всей своей жизнью: единственное, чего я в тот момент хотел, — это чтобы он был мной доволен. Странно произносить вслух подобную мысль, но мне всегда казалось, если отец мной гордится, то значит и Бог тоже мной гордится. Чувства отца — это внешнее проявление любви Господа.

Что ему ответить, я не знаю.

— Даже представить себе не могу, что бы сделал отец, узнай он, где я был, — смеется Себастьян и кладет свою руку себе на грудь. — Что свернул на какую-то подозрительную дорогу, проехал под запрещающий знак. Что лежу рядом со своим парнем…

От этих слов — «со своим парнем» — меня по-прежнему бросает в дрожь.

— Я так усердно молился, чтобы не увлечься парнями, — признается он.

Я поворачиваюсь и смотрю на него.

Себастьян слегка качает головой.

— И после таких молитв всегда себя чувствовал ужасно, словно просил о чем-то незначительном, в то время как у других людей проблемы посерьезней. Но когда познакомился с тобой…

Мы оба не заполняем словами эту паузу. Предпочитаю думать, что окончанием этой фразы может быть «…Бог сказал мне, что для меня это наилучший выбор».

— Да, — отвечаю я.

— Кстати, в школе никто не знает, что ты предпочитаешь парней, — замечает он.

Я заметил, что Себастьян опять избегает употреблять слова «гей», «би» или «квир». Сейчас самый подходящий момент рассказать ему про Отем, Мэнни, Джули и Маккену, но проигнорировать эту идею проще. В конце концов, что именно слышали девочки, неизвестно, Мэнни до сих пор держал язык за зубами, а Отем под страхом смертной казни поклялась молчать.