– Разумеется, это не может служить оправданием, – заявил Ламонт. – Незнание закона не есть оправдание перед лицом закона, частенько мне приходилось это слышать. И все же Гомер был великий поэт, оттого-то потом многие на этом руки нагрели. «Илиаду» его и по сей день читают. В любом уголке цивилизованного мира слышали о Гомере, всюду станут вам рассказывать, какая славная была страна, эта Греция. Уж поверьте на слово. Говорили мне как-то, что в «Илиаде» этой Гомеровой есть очень даже симпатичные стишки. Не приходилось читать, мистер Шанахэн?

– Все поэты вышли из Гомера, – ответил Шанахэн.

– Помнится, – сказал Ферриски, тыча пальцем в глаз, – что он был слепой, как крот. Что в очках, что без очков – ничего не видел.

– Истинная правда, сэр, – подтвердил Ламонт.

– Встретила я как-то раз нищего, – сказала миссис Ферриски, нахмурившись так, что было видно, каких усилий стоит ей рыться в памяти, – где-то на Стивенс-Грин, кажется. Шел он по улице – и прямиком на фонарный столб. И буквально несколько шагов оставалось, как он эдак ловко свернул, обогнул столб и дальше пошел.

– Ну конечно, он знал, что там стоит столб, – сказал Ферриски, – конечно, знал, как же иначе. У слепых, у них особое чутье.

– Это называется закон природной компенсации, – пояснил Шанахэн. – Препространная материя. Пусть вы не можете говорить, зато слышать будете вдвое лучше, чем тот, кто может. За одного битого двух небитых дают.

– Забавно, – промолвила миссис Ферриски. С любопытством разглядывая картинку из прошлого, она аккуратно поместила ее на прежнее место.

– Зато все слепые – великие арфисты, – сказал Ламонт, – великие. Знавал я однажды человека по фамилии Сирсон, горбатенький такой, который на улице этим делом себе на жизнь зарабатывал. Так вот он всегда черные очки носил.

– Так он что, слепой был, мистер Ламонт?

– Разумеется, слепой. С самого того дня, как появился на свет, света Божьего не видел. Но не волнуйтесь, это ему ничуточки не мешало. Молодчага был парень, знал, как из своей старой арфы выжать все, что можно. Клянусь Богом. Чудный был арфист, что и говорить. Эх, жаль, что вы его не слышали. А как он гаммы наяривал!

– Да что вы говорите?

– Богом клянусь, заслушаться можно было.

– Если задуматься всерьез, музыка – дивная вещь, – произнесла миссис Ферриски, поднимая свое миловидное лицо так, чтобы вся компания могла должным образом рассмотреть его.

– Да, вот о чем я давно собирался спросить, – сказал Шанахэн, – есть ли какое-нибудь хорошее средство от угрей?

– Серы, больше серы, – сказала миссис Ферриски.

– Вы имеете в виду прыщики? – живо поинтересовался Ламонт. – С прыщиками, знаете ли, возни не оберешься. Так просто за одну ночь не выведешь.

– Сера – это, конечно, прекрасно, миссис Ферриски, но, если я не ошибаюсь, серу принимают, когда слабит или крепит.

– Чтобы все прыщики враз исчезли, – продолжал Ламонт, – надо вставать рано утром. Даже очень рано, я полагаю.

– Мне говорили, что, если подержать лицо над паром, поры расширятся, – сказал Шанахэн, – и угри сами повылезут. Главное – хорошенько распарить.

– Я вам сейчас объясню, в чем дело, – наставительно произнес Ламонт, – все дело в дурной крови. Если с кровью у вас порядок, то – прощай прыщики! Природа предупреждает нас, мистер Шанахэн.