Однако сильнее всего поразила Михеева даже не сама возможность возродить разумную жизнь, а следующий этап программы. Архитекторы создавали не просто пространство возвращения, а огромный мир, в котором вновь получившие сознание «жгуты процессов» имели возможность переосмыслить свое прошлое существование и получить новый опыт, выходящий за рамки их привычных понятий, возможностей и моральных конструкций. Их не просто возрождали, а готовили к жизни с новым человечеством.

Михеев вынырнул из воспоминаний, крепко вцепившись в эту фразу: «новый опыт, выходящий за рамки их понятий и возможностей». Что там говорил Попов о «Фенрире»? Что-то о том, что ИИ никогда не сможет развиваться самостоятельно, поскольку он основывается только на тех алгоритмах и том опыте, который в него заложили изначально создатели. Он не способен создать ничего принципиально нового.

Вот оно – он не способен создать ничего, что не являлось бы им самим.

Михеев вспомнил черные щупальца и глянцево-черные плоскости, заполнявшие исчезнувшую планету; вспомнил многоголосый вой на одной ноте, сливающийся в единый вопль безнадежной ненависти ко всему, что не является им самим; вой, который несся из наглухо закупоренного телами обезумевших потребил магазина в том, старом мире, в той, старой Москве. И понял то, что, наверное, уже давно понял, но почему-то не высказал Попов.

– Старший… Что с вами, старший? – Кейко трясла его за плечо, остальные смотрели со сдержанной тревогой, а Попов, кажется, с любопытством.

Михеев сглотнул.

– Значит, говоришь, Поля Возрождения здесь. – Он подсветил район на карте, вывешенной «Меконгом».

Викинг кивнул. Михеев встал, сунул руки в карманы, закачался с носка на пятку.

– Я знаю, что им нужно.

Михеев. Дурные сны

Дублин тоскливо пах горелым пластиком, скучным дождем и дешевым, плохо прожаренным синтетическим мясом. Михеев смотрел из окна на растерянные смуглые и черные лица прохожих, среди которых редкими всполохами проглядывали рыжеволосые головы, и видел безнадежное непонимание. Значит, проняло даже их – переживших после выхода из Евросоюза всякое и привыкших, казалось бы, ко всему. От этого противно засосало под ложечкой, и Михеев бросил водителю:

– Быстрее можем?

Флегматичный Юхан лишь пожал плечами:

– Город перекрыт, тут даже наш «вездеход» не поможет.

Хорошо хоть, благодаря «вездеходу» их не останавливали на каждом шагу. Злые взведенные парни дублинской спецбригады в полной тяжелой амуниции были готовы положить мордой в крошащийся асфальт любого, кто не замирал на месте по команде.

Михеев снова подумал, почему «Окончательное решение» выбрало именно Дублин с его обозленной, готовой подорваться в любой момент местной полицией и таким же злым и хорошо организованным криминалом, ревниво охранявшим свои источники дохода. С полицией этот теневой мир находился в состоянии вооруженного нейтралитета, так что чужакам здесь действовать было сложно. Хотя… может быть, именно поэтому.

Во всей этой истории, дикой даже для разодранной в лоскуты Европы, было что-то глубоко неправильное, но Михеев пока не мог понять что. Понял чуть позже, когда вместе с экспертами своей группы и тяжело молчавшими местными копами ходил по выжженному, спекшемуся в стеклистую серую массу пустырю, который еще недавно был лабораторным корпусом высококлассного перинатального центра. Его мощные научно-исследовательские лаборатории работали не только на передовой, но и в «серой» зоне.