– Знаете, я совсем не помню земные океаны. Читал, что вода в них соленая, но, понимаете, знаю это рассудком, это исключительно рациональное знание, никак не связанное с моими эмоциями. Хотя, – он оживился и улыбнулся, повернувшись к Михееву, – я же не раз был на Земле, даже жил там. Преподавал в университете Большого Владивостока, видел океан. Но не отложилось. Должно быть, я тогда слишком занят был тем, что казалось мне страшно важным. Оно и было важным. Люди, которые хотят узнать новое, – это всегда очень важно. Но… но… – Он пожал плечами и снова улыбнулся, застенчиво. – Океана я поэтому не запомнил, а этот запомню. Отчего-то кажется очень важным запомнить его. Он… хороший.

Попов с трудом подбирал простые слова, и Михеев подумал, что как раз они должны даваться ему сложнее всего. Он прислушался к себе: «Да, пожалуй, я знаю, что он скажет, и от этого на душе очень муторно».

Ксенопсихолог резко вскинул руку, раскрывая пальцы, – капли воды взлетели в воздух, сверкнули, вернулись в океан. Попов вытер руки о штаны, заложил их за спину и, расправив плечи, заговорил.

Глава 11. Долгая память серых небес

Сразу после возвращения Попов заперся в своей каюте. Михеев лишь похлопал его по жесткой костистой спине, ксенопсихолог дернул плечом, мембрана за ним с тихим шипением закрылась. Попову было о чем поразмыслить. А Михеев прошел коротким коридором, шлепнул по кругляшу, открывая доступ в пилотский кокон, и, вытянув ноги, уселся в пилотском «лепестке». «Меконг» берёг ресурсы, поэтому проявился только световой волной на пульте аварийного физического управления:

– Готов к работе, пилот.

– Знаю, что готов. – Михеев брюзжал и сам это понимал, отчего хотелось брюзжать еще больше. Он потянулся, сцепил ладони на затылке и задумчиво сказал: – Корабль, сделай запрос в режиме «приват прим»…

Как это он раньше не додумался? Ведь это нужно было сделать в самом начале. Уж точно сразу после того, как всплыло это название «Велос».

Михеев. Дурные сны

– У нас был общий знакомый. Я его знал как Тощего Билли. – Михеев отпил глоток крепкого, густого, горького кофе.

Настоящий мужской кофе. Михеев такой ненавидел. Во рту до сих пор горчил «Честерфилд», глаза жгло, внутри разливался звенящий холод. Михеев знал, что в таком состоянии лицо у него становится бесстрастным, а глаза прозрачно-серыми.

Некстати вспомнилось: «…Я боюсь тебя. Не надо, не будь таким». Давно это было. Впрочем, может, и кстати вспомнилось.

«Чтоб не забывал, что бояться тебе нечего и возвращаться некуда».

Михеев медленно глянул на собеседника. Он подчеркнуто никуда не спешил, хотя струна внутри натягивалась все туже.

– Возможно, я понимаю, о ком вы говорите. – Голос у собеседника был глубокий и мощный, как у оперного певца.

Кафе было крохотным и совершенно пустым. Увидев, что Михеев заходит, широкоплечий здоровяк за стойкой тут же вышел на улицу и кому-то позвонил по дешевой пластиковой мобиле. Одноразовой – такими до сих пор успешно пользовались проститутки, мелкие оптовики-пушеры и серьезные парни, живущие в самой глубине серой зоны. Вроде бы и сами они не при делах, но знают все о тех, благодаря кому можно выжить в таком городе, как Дублин.

Внешность собеседника была под стать голосу. Именно таким его и представлял Михеев по рассказам Тощего Билли. Легкий, гибкий, несмотря на внушительные габариты, обманчиво вальяжный и расслабленный.

«Зови его Мгабе, – говорил Тощий Билли, – тогда он поймет, что ты пришел по делу».

– Скажите мне, Мгабе, – чуть подался к негру Михеев, – что лоа в Сети говорят о тех, кто убил людей в здании, где рожали детей.