Холл был пуст, если не считать Сергея, который сидел у выключенного телевизора. Я подсел к нему.

– Как самочувствие? – поинтересовался я.

Он мрачно посмотрел на меня и не ответил.

– Ну‑ну, не падайте духом, – сказал я. – Капитан Щеглов – мой старый друг, и я вам ручаюсь – на него мы смело можем положиться.

– Да при чем здесь Щеглов! – вскочил он. – И без вашего Щеглова тошно.

– Что‑нибудь с Лидой? – забеспокоился я.

Он раздраженно вскинул брови.

– С Лидой? А что с ней может случиться?

– Не обижайте ее, она прекрасная девушка.

– Не ваше дело! – отрезал Сергей.

Я поднялся, пожал плечами и молча покинул его. Разговор с ним едва ли доставил мне удовольствие.

Я бесцельно болтался по зданию, заглядывая во все дыры и надеясь почерпнуть какую‑нибудь ценную информацию, но таковая почему‑то не попадалась. Вскоре я вновь оказался у нашего номера.

Из‑за неплотно прикрытой двери доносились голоса. Я невольно прислушался.

– Послушай, капитан, я дам тебе дельный совет, – услышал я грубый, нагловатый голос, – не суй ты нос не в свои дела. Я ничего не имею лично против тебя, но кое‑кому может не понравиться твоя прыть.

– Без угроз, Старостин, – донесся до меня спокойный, ровный голос Щеглова. – Кто отравил Потапова?

– Потапова? Какого Потапова? Не знаю я никакого Потапова.

– Это дело рук Артиста?

– А ты у него сам спроси.

– Кто такой Самсон? Отвечайте, Старостин! Поймите, откровенность в ваших же интересах.

– Да? Какое интересное наблюдение!.. Повторяю, умерь свою прыть, сыщик. Что касается Самсона, то это не твоего ума дело, а Артиста лови сам, мешать не буду, но и на помощь не рассчитывай. Учти, переступишь черту дозволенного – получишь пулю в затылок. Понял? Ты жив только потому, что не приносишь вреда, если же будешь болтаться под ногами, тебя отшвырнут, как шелудивого пса. Усвоил, сыщик? Привет Артисту.

Дверь распахнулась, и из нее уверенной походкой, вразвалку, вывалился долговязый алтаец. Я едва успел отскочить в сторону и притаиться за дверью. Старостин – а именно так называл его Щеглов – не спеша двинулся в сторону холла.

Опрос свидетелей продолжался. Следом за Старостиным Щеглов вызвал соседа Потапова по номеру и на этот раз плотно закрыл за собой дверь. Я же, не зная, как убить время, заглянул к Мячикову. Григорий Адамович был бледен и выглядел неважно.

– Зубы, – посетовал он. – У меня в это время года всегда зубы болят. Дело‑то к весне.

Я выразил ему свое сочувствие и, решив не беспокоить, оставил его одного.

День близился к концу, и за окном уже стемнело. Снег перестал валить так же внезапно, как и начался, небо очистилось, обнажив темно‑синюю, почти черную бездну с редкими, чуть мерцающими звездами. Столбик термометра поднялся еще на два деления, не по‑зимнему теплый воздух плавил снег, превращая его в мутную, бурлящую воду, потоками низвергающуюся с крыши. Вокруг здания образовалось снежно‑водяное месиво. Оно таяло, превращая низину в озеро, а наш дом отдыха – в некую пародию на неприступный средневековый замок, полный привидений.

8.

Мне на ум пришла великолепная идея: а не принять ли душ? Бесцельно слоняясь по безлюдному зданию, я совершенно случайно наткнулся на душевую, которая располагалась в самом конце коридора второго этажа, как раз под нашим с Щегловым номером. На второй этаж меня занесла надежда еще раз потолковать с доктором Сотниковым, но надежде этой не суждено было сбыться: дверь в кабинет врача была безнадежно заперта и на стук никак не реагировала, а где находились его жилые апартаменты, я не знал.