– Интересно, как на все это Баварец посмотрит.

– А что Баварец? Баварец для нас все равно что партизан на допросе: один черт знает, что у него на уме. Ни слова из него не вытянешь, хоть бы раз с нами посоветовался. Надеюсь, он понимает, что Артиста трогать нельзя, без него мы слепы как кроты. Наверное, придется согласиться на его условия: ведь на Филимона надежды больше нет.

– Артист так же заинтересован в нас, как и мы в нем. Ему нужен марафет, нам – Клиент.

– Ну нет, здесь ты не прав. Ему тоже нужен Клиент, и даже больше, чем нам. Ведь Клиент – главный поставщик марафета. Без Клиента ему крышка.

– Черт бы побрал этого Артиста вместе с его марафетом! Жаль, не мое это дело, а то бы я с ним лично поквитался. И за Мартына, и за камешки.

– Успеется. Под него сыскник копает, и если докопается, то с Артистом поквитается советский уголовный кодекс.

– Уголовный кодекс? Ха‑ха… Кстати, что в «преисподней» насчет сыскника балакают?

– Самсон что‑то такое говорил, что его решили пока не трогать. Его суета нам только на руку, а время придет – о нем позаботятся. Главное – чтобы он своих не привел.

– Артист не зря пасет его, наверняка нашел способ обезвредить «товарища капитана».

– Да, с Артистом шутки плохи. Я не удивлюсь, если он нас сейчас слышит. Надо было бы все кабинки проверить.

– Ну, это еще не поздно.

У меня внутри все оборвалось, ледяной холод сковал сердце. Если эти головорезы меня здесь найдут, то церемониться, безусловно, не будут. Надо выбираться отсюда – и как можно скорее.

Долговязый (по‑моему, именно он был справа от меня) перекрыл кран и собрался, по‑видимому, покинуть свою кабинку. Я не стал дожидаться, пока это случится; осторожно, стараясь двигаться бесшумно, приоткрыл дверь, вышел в предбанник, добрался до одежды (и как только они не заметили ее!) и принялся одеваться, судорожно пытаясь попасть ногами в штанины. Когда брюки наконец были на мне и я схватился за рубашку, одна из кабинок внезапно отворилась и из нее показалось чье‑то мокрое тело. Я не стал выяснять, кому оно принадлежит – Старостину или его товарищу; подхватив под мышку полотенце, я метнулся к выходу.

– Зараза!.. – злобно прошипел мне в спину кто‑то из них, но я уже успел вылететь из душевой. «Узнал он меня или нет?» – в отчаянии думал я, мчась по пустынному коридору. У лестницы я оглянулся: крупная голова долговязого алтайца, страшная в своей неподвижности, смотрела мне вслед, выглядывая из дверей душевой.

9.

Когда я вбежал в номер, Щеглов сидел на подоконнике у открытого окна и отчаянно дымил. Увидев меня, он сделал гигантскую затяжку, от которой его и без того серое лицо приобрело сиреневый оттенок, и выкинул недокуренный «бычок» в темноту уже наступившего вечера. С крыши ручьями лилась талая вода.

– Заходи, Максим. Извини, что надымил, но еще немного, и я бы умер без табака.

– Курите, курите, Семен Кондратьевич, – махнул я рукой, с трудом переводя дух.

– Нет‑нет, ни в коем случае, это больше не повторится, – он соскользнул с подоконника и пристально посмотрел мне в глаза. – Вижу, что‑то стряслось. Рассказывай.

– От вас ничего не скроешь, – попытался я улыбнуться и передал ему подслушанный в душевой разговор.

– Прекрасно, – кивнул он, когда я закончил, – теперь многое прояснилось. Спасибо, Максим, ты сделал большое дело. – Он крепко сжал мою руку и с силой тряхнул ее. О большей благодарности я и мечтать не смел.