Он ушел, а я вдруг подумал, что, если Щеглову не удастся вызвать опергруппу, нам с ним вдвоем (на больного Мячикова теперь надежды не было) придется противостоять во много раз превосходящим силам бандитской шайки. Силы были настолько неравны, что бандиты, по‑видимому, не воспринимали нас всерьез, – потому‑то они и не трогали Щеглова, предоставляя ему возможность копаться в их грязном белье. Пусть, мол, суетится, все равно вреда от него не больше, чем от мухи: жужжит, у самого носа вьется, чуть ли не в рот лезет, а ужалить не может.

Из‑под двери вылетел сложенный в несколько раз листок бумаги. Я удивленно вскинул брови, вышел в коридор, но никого не увидел: коридор был пуст, и лишь в холле маячила фигура Фомы, да с лестницы тянуло табачным дымком. Я вернулся в номер, аккуратно прикрыл дверь и развернул загадочный листок. Это была записка с весьма странным содержанием: «М. Чудакову. Ждите меня с 22.00 до 23.00 на лестничной площадке третьего этажа. У меня есть для вас очень важные сведения. Боюсь, за мной следят. Если не приду, не ищите меня. Д‑р Сотников».

Не успел еще смысл послания дойти до моего сознания, как дверь отворилась, и в номер вошел Щеглов.

– Письмо? – спросил он, сразу же заметив в моих руках записку. – От кого же?

Я молча протянул ему листок. Он бегло пробежал его глазами, нахмурил брови, потер подбородок и произнес:

– Странно, я почему‑то думал, что доктор еще не очухался. Кто передал?

Я рассказал ему, каким образом записка попала ко мне, и в свою очередь спросил, не заметил ли он кого‑нибудь в коридоре, когда курил. Щеглов покачал головой и ответил, что кроме лохматого молодого человека ни в холле, ни на лестнице, ни в коридоре не было ни души.

– Фома, – сказал я.

– Вот именно, Фома. Но Фома болтался в холле все то время, пока я курил, и никуда не отлучался. Записку передал не Фома, это факт.

Я вынужден был согласиться. А Щеглов снова принялся мерить комнату широкими, уверенными шагами.

– Что ж, тем лучше, это для нас большая удача. – Он посмотрел мне в глаза, и от его взгляда мне стало тепло на душе. – Я не вправе настаивать, Максим, но было бы просто великолепно, если бы ты переговорил с доктором.

– О чем речь! – воскликнул я, воодушевляясь от чувства своей полезности такому человеку, как капитан Щеглов. – Разумеется, я пойду на встречу с ним.

– Смотри в оба, Максим, – предостерегающе произнес Щеглов и положил руку на мое плечо. – Это может быть ловушка. Я буду начеку, если что – зови на помощь, не стесняйся… Только бы он пришел!..

Где‑то пропикало восемь. Щеглов достал рацию и начал колдовать над ней. Спустя минут десять он с ожесточением отбросил ее и мрачно произнес:

– Чертова техника!

– Что случилось? – с тревогой спросил я.

– Случилось? Хм… Случилось то, что нас с тобой только двое против целой банды головорезов. Рация безнадежно испорчена.

– Испорчена? – Я боялся поверить в самое худшее.

– Вот именно. Боюсь, что без вмешательства злой воли здесь не обошлось. Наверняка это дело рук Артиста. Помнишь, о чем говорили алтайцы в душевой? – Я кивнул. – Вот они меня и обезвредили. Проклятие!..

Удар был нанесен в самое сердце. Нас обезвредили в буквальном смысле этого слова, положили на обе лопатки, перекрыли кислород – и тем самым обезопасили себя. Недаром твердит народная мудрость, что один в поле не воин. И хотя к Щеглову это относится в меньшей степени, чем к кому бы то ни было другому, – его гений стоит десятка самых светлых голов, – все же в открытой схватке с двумя дюжинами головорезов он вряд ли выстоит.