– Я должен пробраться к своим, – сказал он решительно, и я понял, что возражать ему бессмысленно. Глаза его сверкнули металлом, он приблизился ко мне вплотную и вцепился в мою руку. – Иного выхода нет. Но пойду я не сегодня, а завтра утром. Боюсь, ночью здесь будет слишком жарко.

Время тянулось бесконечно медленно. Мы молча ждали десяти, то и дело поглядывая на часы, а за стеной маялся Мячиков, изнывая от зубной боли и не находя себе места. Сквозь тонкую перегородку отчетливо были слышны его торопливые шаги и невнятное бормотание, порой переходящее в стоны или даже брань. Да, не повезло нашему добряку Мячикову, сдал в самый ответственный момент, когда его участие в ожидаемых событиях было бы как нельзя более кстати. Что ж, зубы болят тогда, когда им заблагорассудится…

10.

Без трех десять я был в холле. Холл был пуст, если не считать Фомы, который неподвижно стоял у окна и смотрел сквозь пыльное стекло в ночной мрак. Пальцы его методично выбивали дробь по подоконнику, а сам он издавал какие‑то звуки, напоминающие то ли мычание, то ли мурлыканье. Я не стал отрывать его от этого важного занятия и сунулся было на лестницу, но лестничная площадка оказалась занятой: две женщины из числа «отдыхающих» собирали тряпками воду с кафельного пола и выжимали ее в ведра. Эта процедура теперь выполнялась систематически, в течение всего дня женщины сменяли друг друга, работая парами, и, хотя устранить причину течи они были не в силах, лестница у них всегда блестела и сверкала чистотой. Подозрительно покосившись в мою сторону и убедившись, что опасности для их жизни я не представляю, они тут же забыли обо мне и продолжили прерванный разговор:

– Ваш тоже в столовую не пошел?

– Какое там! Он и так‑то ходил со скрипом, а теперь его туда и силком не затянешь. Боится.

– Еще бы не бояться! Такая страсть приключилась. Жить‑то всем охота.

– По‑моему, на ужин вообще никто не пошел.

– Ужин! Да какой может быть ужин, когда все повара разбежались. Готовить‑то некому.

– Да неужто разбежались?

– Точно говорю. Сама видала, как они куда‑то вниз помчались. Говорят, у них там притон.

– Ой, да что ж это теперь будет?

– А то и будет, что перережут нас всех ночью, как собак, и следов потом никто не найдет.

– Да что же это такое делается!

– А вы как думали? У них это запросто. Народ сейчас злой пошел, ни на что не смотрит, чуть что – в морду норовит, да еще тебя же и обхамит. Нет, я не удивлюсь, если нас всех… ну, словом, готовьтесь к худшему.

– Куда ж милиция смотрит?

– Ха! Милиция! Да милицию саму охранять надо. Уж я‑то знаю.

На лестнице показался долговязый Старостин. У меня внутри все оборвалось, когда его багровая физиономия вдруг выплыла из дверного проема, ведущего в холл. Я еле сдержался, чтобы не убежать. Он прошел мимо меня, дыхнув в лицо спиртным перегаром и ощерив свою пасть с редкими желтыми зубами в гнусной ухмылке. «Быстро бегаешь, щенок!» – услышал я у самого своего уха и инстинктивно отшатнулся, но он ограничился одним лишь замечанием и не тронул меня. Я судорожно перевел дух и вытер пот со лба влажной ладонью. Женщины ушли вслед за алтайцем, болтая на ходу.

Здание словно вымерло. Люди попрятались по своим номерам, предчувствие чего‑то ужасного и неотвратимого носилось в воздухе. Желающих поужинать в столовой не нашлось – после инцидента с отравлением у людей возник панический ужас перед стряпней местной кухни; они предпочитали скорее умереть с голоду, чем корчиться в судорогах с посиневшими лицами и вывалившимися языками. А из разговора двух женщин я понял, что всем давно уже известно о существовании «преисподней», ее обитателях и их далеко не мирных намерениях.