– Кто же? – спросил я.

– Если бы я знал! – Он остановился и приблизился ко мне. – Послушай, Максим, грядут какие‑то события, и эта записка – лишь незначительное звено в их длинной цепи. Чует мое сердце – неспроста все это. Кто‑то что‑то замышляет, но кто и что, я никак не могу взять в толк. Наверняка Артист приложил ко всему этому свою руку.

– Артист?

– Да, Артист. Это коварный враг, коварный и умный… Ты ничего не слышишь?

Я прислушался. Ни единого звука не доносилось до моих ушей, и лишь Мячиков все также метался по своему номеру, не находя себе места.

– Мячиков, – сказал я.

– Мячиков, – словно эхо отозвался Щеглов.

– Ну и что? При чем здесь Мячиков?

Он ничего не ответил. Внезапно погас свет.

– Что это? – насторожился Щеглов.

– Не знаю, – почему‑то шепотом ответил я.

Отблеск уличного фонаря частично освещал помещение, и в его неверном свете я отчетливо видел, как блестят глаза и пульсирует жилка на лбу отважного сыщика, замершего посередине номера в напряженной позе. За стеной постанывал Григорий Адамович.

Щеглов пожал плечами.

– Ничего не понимаю. Ни‑че‑го!

Внезапная мысль пришла мне в голову.

– А ведь записка написана для того, чтобы выманить меня отсюда!

– Ты думаешь? – с интересом спросил Щеглов.

– Точно, Семен Кондратьевич! Сами посудите…

– Есть другой вариант: кому‑то нужно было перекрыть проход на четвертый этаж. До десяти вечера в холле еще людно, ты сам убедился в этом, и пройти наверх незамеченным практически нельзя – кто‑то смотрит телевизор, женщины меняют ведра, кто‑то выходит на лестницу покурить. Да и Фома битый час, а то и больше, вертелся там, словно маятник. После десяти пройти гораздо легче, но кому‑то очень нужно было оттянуть время, хотя бы на час, причем этот кто‑то наверняка знает, что некто обязательно воспользуется лестницей.

– Ничего не понимаю, – признался я. – А причем здесь я?

– Этот кто‑то выманил тебя на лестницу с единственной целью – сделать из тебя сторожа. Ты честно выстоял час и даже прихватил лишние десять минут. За тобой все это время наверняка наблюдали. Вспомни, может быть, ты видел кого‑нибудь, кто показался тебе подозрительным?

Я напряг свою память, но ничего вспомнить не смог.

– Я ждал доктора и поэтому на других людей не обращал внимания.

– На это и рассчитывал таинственный «кто‑то», писавший записку, – кивнул Щеглов.

– Кто же он?

– Это может быть все тот же Артист. Похоже, он решился на какой‑то отчаянный шаг, но что это за шаг и против кого он направлен, я пока что сказать не берусь. Впрочем, я могу и ошибаться. Возможно, этот шаг делает не Артист, а Баварец. Эх, знать бы, кто этот Артист…

– Его знает Сотников, – напомнил я. – Может быть, мне стоит к нему наведаться?

– Утром, – Щеглов покачал головой. – Сейчас он наверняка еще пьян, и ты лишь зря потратишь время. Да и небезопасно тебе ходить по пустым коридорам. А утром обязательно сходи… Тихо! – Он весь напрягся, прислушиваясь к ночной тишине. Я последовал его примеру. – Слышишь?

– Ничего не слышу, – признался я.

Щеглов утвердительно кивнул.

– Утих наш горемыка.

– Заснул, наверное.

Щеглов отрицательно покачал головой.

– Вряд ли. Пойдем! – Он стремительно ринулся к двери, увлекая меня за собой.