|
Сергей и Лида… Что ж, все возможно, но я склонен был считать, что они к делу не имеют никакого отношения. Сергей, по‑моему, трусоват для той роли, которую играл Артист, а Лида, несмотря на более твердый характер, все‑таки была женщиной. Может быть, я ошибаюсь, но мне почему‑то казалось, что прозвище «Артист» должен носить исключительно мужчина. Фома… Не берусь утверждать, но интуиция и чувство симпатии к этому чудаку подсказывали мне, что Фома так же далек от преступного мира, как я от проблемы мелиорации в пустыне Гоби. Оставались двое: седой доктор, похожий на потомственного рабочего, и пузатый тип, поселившийся в номере Хомякова. Оба вызывали у меня чувство недоверия, а последний ко всему прочему был мне глубоко антипатичен. Нужно будет к ним как следует приглядеться, а также немедля поведать Щеглову о своих мыслях, подозрениях и сомнениях. Не сейчас, конечно, а после разговора с Сотниковым.
Кстати, почему его до сих пор нет? Может быть, с ним что‑нибудь случилось? Я взглянул на часы: половина одиннадцатого. Фома все еще маячил в холле, теперь уже прохаживаясь от телевизора к противоположной стене и обратно; он что‑то бормотал себе под нос, ничего не замечая вокруг… Об остальных обитателях третьего этажа я не знал ничего. Вполне возможно, что Артиста нужно искать именно среди них. Основной контингент «отдыхающих» составляли люди предпенсионного и пенсионного возраста, исключением были лишь Щеглов, Мячиков, Фома, Сергей с Лидой и я – то есть все те, о ком я хоть что‑то знал. И хотя никакого определенного вывода на этот счет я пока еще не сделал, где‑то в подсознании у меня вдруг забрезжила мысль, что я, пожалуй, был бы весьма удивлен, узнай, что Артисту вот‑вот стукнет шестьдесят или что‑нибудь около того. Фома оказался в двух шагах от меня. Я невольно очнулся от своих мыслей и поднял голову. Похоже, он только что заметил меня и был несколько озадачен моим присутствием. – А, Максим, рад вас видеть. Отдыхаете? – Да, вот коротаю вечер, – ответил я, желая видеть Фому сейчас как можно дальше отсюда. Не дай Бог, появится Сотников! – А я, так сказать, в образе, – сказал Фома и тут же забарабанил длинными пальцами музыканта по двери, одновременно закатывая глаза в блаженном экстазе. До меня наконец дошло, что все эти необычные манипуляции, производимые им вот уже добрый час, означают только одно: великий музыкант творит. Да‑да, на моих глазах рождалось некое творение, и неважно, опера это, симфония ли, или что‑то из области христианского хард‑рока, – важен сам факт рождения чего‑то нового, доселе несуществующего. Нет, что бы там ни было, а наблюдать творческий процесс композитора выпадает на долю не каждого смертного. На какое‑то время я отвлекся от тревожных дум, поглощенный необычным зрелищем. Фома уже забыл обо мне. Его иерейский басок порой врывался в барабанную дробь пальцев, а самозабвенное закатывание глаз и мерное потряхивание гривы длинных волос свидетельствовали о том, что для Фомы сейчас не существует ничего, кроме его творения – возможно, еще незрелого, сырого, только‑только зарождающегося, но уже обретающего свое неповторимое лицо. К великому моему облегчению Фома вскоре исчез и я остался один. Если Сотников где‑то поблизости, то сейчас самое время для нашей с ним встречи. На часах было без десяти одиннадцать. Время, им же самим отпущенное на ожидание, истекало, и тревожные мысли роем носились в моей голове. Я терялся в догадках, не зная, что и подумать. Уж не случилось ли с ним что‑нибудь?
11.
В десять минут двенадцатого я понял, что Сотников не придет. Значит, что‑то ему помешало. Или кто‑то. Я вернулся в номер и на немой вопрос Щеглова лишь развел руками. Щеглов нахмурился и зашагал по комнате, с пристрастием жуя незажженную папиросу. – По‑моему, я где‑то дал маху, – пробормотал он. |
