За последние часы Мячиков заметно изменился. От его былого оптимизма, жизнерадостности и вечной, не сходящей с круглой физиономии ни днем ни ночью улыбки не осталось и следа. Он стал раздражителен, мрачен, а порой даже груб, но я отлично понимал, что это его состояние – результат зубной боли, что в душе он – добряк, весельчак и прекрасный собеседник. Зная, каким он был еще сегодня утром, я прощал ему все и искренне жалел этого человека.

– Простите, если я побеспокоил вас, Григорий Адамович, но нас с Семеном Кондратьевичем очень тревожит состояние вашего здоровья. Как ваш зуб?

– Адская боль, – промычал Мячиков, качая головой, – я согласен вообще не иметь зубов, чем терпеть такую боль.

– Я искренне сочувствую вам, – произнес я, сознавая, что мое сочувствие для него все равно что мертвому припарка; похоже, он был того же мнения.

– А‑а, – махнул Мячиков рукой и сел на кровать, – если б ваше сочувствие могло излечить меня…

Разговор явно не клеился. Собственные заботы, видимо, настолько завладели им, что Мячиков даже не поинтересовался ходом расследования и вообще состоянием дел на данный момент – для него существовал только его зуб. Не желая более докучать ему, я покинул номер.

На часах было половина восьмого.

В коридоре я столкнулся с Щегловым и практиканткой Катей. Их беседа подходила к концу.

– Спасибо вам, Катя, вы правильно сделали, что пришли ко мне, – с чувством сказал Щеглов, и по блеску в его глазах я понял, что время им потрачено не зря. – Вы нам очень помогли.

Вернувшись в номер, Щеглов впервые за последние несколько часов улыбнулся.

– Побольше бы таких свидетелей, как эта девушка, – сказал он, прохаживаясь от двери к окну и обратно. – Она одна сообщила мне больше, чем все предыдущие, вместе взятые.

Я поинтересовался, в чем же заключается суть ее сообщения, но Щеглов не стал вдаваться в подробности и лишь уклончиво ответил:

– Придет время, я тебе все расскажу, а сейчас запомни одно: из ее сообщения следует, что Потапова отравили случайно.

– Значит, отравления не было и это всего лишь несчастный случай? – спросил я.

– Нет, – покачал головой Щеглов, – отравление было, но Потапов – жертва случайная. Яд предназначался другому.

– Кому же?

Щеглов пожал плечами.

– Если бы я это знал…

События последнего дня настолько стремительно сменяли друг друга, что я не успевал следить за ними, не говоря уж о вдумчивом, неспешном их анализе. В отличие от моего гениального друга, капитана Щеглова, я ровным счетом ничего не понимал. Как все запуталось в этом проклятом доме отдыха, сплелось в замысловатый, загадочный клубок… Какая‑то тайная жизнь протекала за нашими спинами, и меня не покидало смутное ощущение, что мы с Щегловым оказались как бы вне событий, чем‑то вроде сторонних наблюдателей, которым кроме всего прочего накрепко завязали глаза и заткнули уши. Я чувствовал себя совершенно беспомощным что‑либо изменить. Но то, что назревает какое‑то событие, у меня не вызывало сомнений.

– В смерти Потапова есть и доля моей вины, – нахмурился Щеглов, думая о чем‑то своем. – Ни в чем не повинный человек убит буквально на моих глазах, а я не только не смог предотвратить убийство – я даже помыслить не смел о чем‑либо подобном.

– Вы не правы, Семен Кондратьевич, – возразил я. – Вашей вины здесь нет. Потапов убит, и только убийца в ответе за его смерть.

– Курить охота, – вздохнул Щеглов. – Пойду на лестницу, покурю, а ты меня здесь подожди. В восемь выход в эфир, попытаюсь еще раз связаться со своими.