Захватив банные принадлежности и смену белья, я отправился в душевую. Душевая оказалась на редкость чистой и уютной и представляла собой несколько отдельных кабинок, каждая из которых снабжена была собственным душем и дверцей. Выбрав одну из них, я зашел внутрь и как бы между прочим отметил про себя, что для вновь вошедшего я наверняка останусь незамеченным, если дверцу прикрыть – и я ее прикрыл. Вода оказалась чуть теплой, поэтому я решил не задерживаться здесь. Вымывшись на скорую руку и дрожа от холода, я выключил воду и начал с пристрастием растирать себя полотенцем. Казенное полотенце было жестким и шершавым, словно наждачная бумага, но меня вполне устраивало и такое. Вытершись насухо и почувствовав небывалый прилив бодрости и сил, я хотел было покинуть кабинку, но… но вовремя остановился. К душевой приближались чьи‑то голоса. Я без труда узнал долговязого Старостина и еще одного алтайца. Оба вошли в помещение душевой. У меня исчезли последние сомнения относительно цели их появления здесь: они тоже решили принять душ. Я растерялся и упустил тот момент, когда еще мог выйти из кабинки, не вызвав у них подозрений. Но теперь, когда момент был упущен, я решил затаиться и ждать, надеясь лишь на свою счастливую звезду, которая, к слову сказать, до сих пор верно служила мне. Не подвела она меня и в этот раз: ни одному, ни другому алтайцу не пришло в голову сунуться в мою кабинку, они расположились рядом – один слева, другой справа от меня. Таким образом, я оказался между ними; застыв в неподвижности, я боялся даже дышать. Не знаю, что бы они сделали, обнаружив меня здесь, по крайней мере шанс, и немалый, остаться здесь навсегда с проломленным черепом, у меня, безусловно, был. Почти одновременно они включили воду и, не опасаясь, что их кто‑то может услышать, продолжили прерванный разговор. Я же слышал каждое их слово.

– Сыскник копает под Самсона. Знать бы, кто капнул. – Это явно был голос долговязого.

– Лекарь, кто же еще.

– Думаешь?

– Больше некому. Я давно говорил, что этот мозгляк стучит.

– Пустить бы ему кровь, чтоб не вякал!

– Это не нашего с тобой ума дело. Пусть с ним шакалы из «преисподней» разбираются. Наша задача – выйти на Клиента.

– Выйти! Знать бы, как он выглядит, этот Клиент. Его ж никто, кроме Артиста и Филимона, в лицо не видел.

– И куда это Филимон запропастился? Уже двое суток, как он должен объявиться. Может, менты на хвост сели?

– Вряд ли. Не тот Филимон человек, чтобы ментам зад подставлять. Скорее застрял где‑нибудь по пути – дороги‑то все развезло.

– Чертова погода! А без него нам Клиента не опознать. Артист запросто может нас обставить.

– Вот именно. За Артистом нужен глаз да глаз.

– Самсон говорил, он номер зачем‑то меняет. По‑моему, неспроста все это.

– У него марафет иссяк, вот он и мечется.

– Да, я слышал. Он затем к Самсону и приходил, чтобы марафетом разжиться, но к Самсону обращаться все равно что в небо плевать.

– Не наше это дело, пусть об этом у Баварца голова болит. Нам нужно Клиента в оборот взять, только как это сделать, ума не приложу.

– Раз Филимона нет, то только через Артиста. Сам Клиент к тебе на поклон не пожалует.

– Артист играет ва‑банк и делиться ни с кем не станет. Уж я‑то его знаю.

– Его можно купить. По‑моему, у Баварца есть кое‑какие мысли на этот счет.

– Купить? Чем же? На рубли он не клюнет, а зелененьких у Баварца нет и никогда не было.

– Есть одна валюта, которую Артист ценит больше всех зелененьких, вместе взятых.

– Марафет!

– Точно. И к Самсону он наверняка ходил, чтобы предложить свои услуги, – на выгодных условиях, конечно.