– Нет‑нет, Максим Леонидович, вам не следует ходить туда. Артисту нужен исключительно Щеглов, вы же только спугнете его. Не ходите, молю вас, это совершенно бессмысленно.

И все‑таки я пошел. Подобный шанс я упускать никак не мог. Мячиков же, сославшись на какие‑то неотложные дела, заперся в своем номере. Мне показалось, что он крепко на меня обиделся из‑за моего упрямства. Но мне сейчас было не до его обид.

Ни Артист, ни кто‑либо другой на встречу не явился. Либо меня снова обманули, либо моя кандидатура Артиста не устраивала. Удрученный неудачей, я вернулся в номер, по пути встретив заплаканную Лиду; она мелькнула мимо меня, даже не удостоив взглядом. И лишь в номере меня начали осаждать сомнения и различные мысли. Кто и каким образом, думал я, мог подбросить эту записку, если мы с Щегловым покидали номер буквально на несколько минут? Более того, эти несколько минут мы провели тут же, в двух шагах от номера, причем коридор, холл и лестница были пусты. Если записку писал Артист, заключил я, то он не только неуловим, но и невидим. Тут я вспомнил о Мячикове. Возможно, Григорий Адамович что‑нибудь видел? Я сунулся было к нему, но на мой стук никто не отозвался.

Я взглянул на часы: без двадцати час. Пожалуй, это время и следует считать началом тех событий, которые резко изменили положение дел в доме отдыха и намного приблизили финал всей истории.

5.

Не успел я захлопнуть за собой дверь, как услышал шум и чьи‑то голоса, доносившиеся со стороны лестницы. Терзаемый неясными предчувствиями, я высунулся за дверь, но тут же вынужден был нырнуть обратно: по холлу и обоим крыльям здания быстро растекалась толпа вооруженных людей. Крики, грубый гогот и брань, долетавшие до моих ушей, не оставляли больше сомнений, что «преисподняя» активизировала свои действия и перешла в решительное наступление. Баварец и его молодчики выползли на свет Божий. Я тщательно запер дверь и бросился собирать вещи. Признаюсь честно: я не на шутку испугался и растерялся. Мне хватило всего лишь нескольких мгновений, чтобы осознать: я в ловушке. Впрочем, был один выход, но выход, надо сказать, не из лучших – окно! Сигануть с третьего этажа и оказаться в ледяной воде – перспектива, знаете ли, малоприятная. И все же я распахнул окно и по пояс высунулся из него. Сквозь закрытую дверь я слышал, что бандиты уже в двух шагах от моего номера. Слева, в бывшем хомяковском номере, истерично завизжал женский голос.

Несмотря на безнадежность моего положения и грозившую мне опасность, я все же отметил про себя, что погода стояла прекрасная, по‑настоящему весенняя, хотя до весны, если судить по календарю, было еще очень далеко. Небо было ясное, чистое, до рези в глазах голубое, ослепительно‑яркое солнце плавило темный, набухший снег, превращая его в многочисленные ручейки, которые со всего близлежащего леса стекались в низину, – в ту самую, где стоял наш злополучный дом отдыха. Процесс снеготаяния был настолько интенсивным, что талая вода в течение последних суток образовала некое подобие озера, в самом центре которого и возвышалось здание. Признаться, зрелище было жутковатое, на ум приходили ассоциации с тонущим кораблем. Впрочем, ситуация скорее походила на захват судна пиратами. Кстати, они уже ломились в мою дверь.

Какой‑то шорох с наружной стороны здания привлек мое внимание и заставил осмотреться. Я увидел странную картину. Слева, над самым окном мячиковского номера, по веревочной лестнице, спускавшейся из окна четвертого этажа, отчаянно карабкался человек. Приглядевшись, я узнал в нем Мячикова Григория Адамовича. Да‑да, это был именно Мячиков! Он судорожно цеплялся за веревочные перекладины и рывками продвигался вверх. Вот он достиг окна, поднатужился, перевалился через подоконник, ноги его взвились кверху, – и он благополучно исчез из поля моего зрения.