План доктора заключался в следующем: проникнуть в помещение, скрытое за этой одинокой дверью, замеченной им еще накануне, и действовать согласно обстоятельствам. Правда, дверь могла оказаться запертой, и тогда план доктора рухнул бы еще в самом начале, но, к счастью, судьба благоволила нам. А тут еще Фома подвернулся… Верно говорят, что характер человека проявляется в критических ситуациях. Я даже и представить себе не мог, что он способен на такой решительный шаг. В тот момент я чувствовал к этому симпатичному человеку такую благодарность, что готов был буквально расцеловать его. Ведь так приятно сознавать, что рядом надежный друг, всегда готовый прийти тебе на помощь. Я крепко пожал ему руку.

– Спасибо, Фома, – с чувством сказал я. – Будет просто великолепно, если вы пойдете со мной. Ваша поддержка может оказаться весьма кстати.

Он ответил понимающим взглядом. Мы осмотрелись. Помещение, куда нас занесло, было небольшой комнатой или, вернее, служебным кабинетом спортивного инструктора – по крайней мере, таков, видимо, был первоначальный замысел создателей этого уникального спортивного комплекса. Кабинет отличался запущенностью и повышенной влажностью, в углах и на стенах красовались причудливые узоры плесени. У стены стоял письменный стол с кипой старых, пожелтевших книг на спортивные темы, рядом возвышался покосившийся пустой шкаф со стеклянными дверцами, а на нем, словно гигантские грибы, росли облезлые кубки, неведомо кем завоеванные, и бледный, покрытый толстым слоем пыли глобус с рваной дырой на месте Саудовской Аравии. Позади стола часть стены была закрыта большим деревянным щитом, имеющим отношение, по‑моему, к местной системе канализации и водоснабжения; шум воды в трубах, доносившийся из‑за него, служил подтверждением этому. Но наше с Фомой внимание было обращено в совершенно ином направлении – к окну. Окно было без решетки, и выбраться через него на волю не составляло особого труда. Мы обменялись с Фомой взглядами, как бы окончательно решая вопрос о пути нашего дальнейшего следования, и принялись осторожно, без лишнего шума, открывать раму. Но легкая на первый взгляд операция заняла у нас довольно‑таки много времени: рама словно вросла в оконный косяк, древесина набухла от сырости и почти не поддавалась нашим усилиям. В конце концов нам удалось сдвинуть эту проклятую раму с места, но Фома вдруг схватил меня за руку и замер. Я невольно последовал его примеру и прислушался. Из‑за двери, со стороны спортзала, доносились голоса.

– Что случилось, граждане отдыхающие? – вежливо спрашивал Баварец. – Кто желал меня видеть и по какому поводу?

Далее я разобрал голос Ивана Ильича, но он говорил настолько тихо, что я ничего не понял.

– Увы, я не в силах удовлетворить вашу просьбу, товарищ, – вновь послышался невозмутимый голос Баварца. – Мои люди заняты поимкой опасных преступников, скрывающихся где‑то в здании, каждый человек у меня на счету, а мне самому водить вас на оправку, согласитесь, не солидно. Так что решайте этот вопрос сами, коллегиально, без привлечения моих парней и по возможности в рамках этого помещения. По принципу: лучше пусть лопнет моя совесть, чем мочевой пузырь. Всего хорошего, граждане, приятного вам отдыха. Всегда к вашим услугам.

В ответ раздалось несколько возмущенных голосов, но Баварец больше не отвечал – видимо, успел покинуть зал.

– Мерзавец! – крикнул кто‑то.

– Да они просто самые настоящие фашисты! – в сердцах воскликнула какая‑то женщина.

– И откуда они взялись на нашу голову?

И тут я услышал отчетливый голос Ивана Ильича:

– Нет, товарищи, они не фашисты. Тех толкала на убийство вера в превосходство арийской расы и в торжество идей национал‑социализма, а этих – исключительно животные инстинкты.