– Ну что там? – услышал я приглушенный шепот Фомы.

– Порядок, – махнул я рукой, приглашая его следовать за собой, и ступил на подоконник.

Вскоре мы оба были в номере. Из‑за двери не доносилось ни звука. Мы переглянулись.

– Что будем делать? – спросил я.

– Действовать! – решительно сказал он. – Сперва проникнем в коридор, а там – смотря по обстоятельствам.

Я кивнул. Хотя особого смысла в подобных действиях я пока не видел, но отсиживаться здесь, в тепле и безопасности, ожидая Щеглова и его опергруппу, было бы преступно не только по отношению к оставшимся в спортзале людям, но и по отношению к собственной совести. У самой двери я случайно увидел пуговицу и поднял ее. Пуговица как пуговица, подумал я про себя, но что‑то необычное показалось мне в ее не совсем идеальном овале. Пожав плечами, я сунул ее в карман, по собственному опыту зная, что подобная предусмотрительность совершенно неожиданным образом может оказать мне добрую услугу.

Фома осторожно повернул ручку и слегка нажал на дверь. Дверь поддалась – тишина… Тогда, осмелев, он толкнул дверь посильнее, и…

8.

– Та‑ак, – произнес чей‑то резкий, неприятный голос, – к нам святой отец пожаловал. Не иначе как с благими вестями, а, батюшка?

Я выглянул из‑за плеча Фомы и вздрогнул от неожиданности. В номере по ту сторону коридора, как раз напротив нас, скрывшись за самодельной баррикадой из мебели, постельных принадлежностей и какого‑то хлама, из‑за ствола крупнокалиберного ручного пулемета гнусно ухмылялся Старостин. Чуть позади него, щупая нас недобрыми, колючими взглядами, от которых холодок пробегал по спине, примостились остальные трое алтайцев.

– Ба, и этот сморчок здесь! – удивленно воскликнул долговязый и осклабился, обнажив гнилые зубы. – Видали, мужики?

К дверному проему приблизился второй алтаец и мрачно спросил:

– Чего надо? Какого дьявола вас сюда принесло?

Мы с Фомой неподвижно стояли в двух метрах от их баррикады и ждали развязки. Пулемет холодно уставился на нас, готовый в любую секунду выплюнуть смертоносный заряд свинца и тем самым пресечь наши неудавшиеся жизни. Но долговязый не спешил, ситуация его явно забавляла. Отхлебнув из стоявшей возле него бутылки изрядную порцию спиртного, он громко икнул и с издевкой произнес:

– Святой отец, на коленях молю об отпущении грехов – и мне, недостойному, и моим несчастным товарищам, по уши погрязшим в… э‑э… пороке и плененным блеском злата. Выведи нас из мрака, отче, наставь на путь истинный, ибо… э‑э… как там дальше, мужики?

Ответом ему послужил взрыв дружного хохота.

– Ха‑ха‑ха! Во, завернул, прямо как по писаному шпарит!..

– Кончайте эту комедию! – выкрикнул Фома, сдвинув брови от негодования. – Либо стреляйте, либо…

Он осекся, не веря в возможность второго «либо». Багровая физиономия Старостина внезапно стала серьезной и злой.

– Ни одной капли человеческой крови не пролила вот эта рука! – рявкнул он, потрясая над головой огромным кулаком. – Слышишь, поп, или кто ты там есть на самом деле? Ни одной! И через вас свою душу марать не хочу – не стоите вы того.

– Как! – вырвалось у меня. – Разве не вы убили того несчастного? – Я кивнул в сторону каната, болтающегося за нашими спинами.

И без того багровое лицо Старостина приобрело угрожающий оттенок – угрожающий скорее не мне, а его здоровью.

– Сопляк! – зарычал он, гневно сверкая глазами. – Да как ты смеешь! Я ж тебя, щенка… – Он схватился за пулемет и резким движением направил его в мою грудь.